Федор Достоевский у мертвого Христа
11 ноября исполняется 205 лет со дня рождения Федора Михайловича Достоевского, одного из самых читаемых, по данным ЮНЕСКО, писателей в мире. Писателя, который прошел через смерть – и сделал из нее главный вопрос русской литературы
В Базеле, в 1867 году, Достоевский остановился перед картиной Ганса Гольбейна Младшего «Тело мертвого Христа в гробу» – и, по воспоминаниям его жены Анны Григорьевны, будто окаменел. Перед ним был Христос без сияния, без ангелов, без торжества будущего Воскресения. Просто тело. Худое, вытянутое, избитое, уже тронутое смертью. И, может быть, именно в эту минуту Достоевский увидел не только картину, но и всю свою жизнь: эшафот, каторгу, болезнь, веру, сомнение, человека на последней границе бытия.
В музейном зале было тихо. Тот особый музейный холод, от которого шаги звучат осторожнее, а дыхание кажется лишним. Анна Григорьевна, вероятно, хотела идти дальше: в путешествии всегда есть расписание, усталость, билеты, деньги, гостиницы, чужие города. Но Федор Михайлович стоял перед узким длинным полотном и не мог отойти.
Картина была странной уже по размеру: всего около тридцати сантиметров в высоту и почти два метра в длину. Не икона, не торжественная сцена, не привычное Оплакивание. Узкий гроб, вытянутое тело, мертвое лицо, полуоткрытые глаза и рот. Христос у Гольбейна показан так, словно вся надежда отступила, а зрителю оставили только вещественное доказательство смерти. Ни Матери, ни учеников, ни ангелов, ни света из будущего. Только плоть, уже начавшая принадлежать земле.
В такие минуты человеку может показаться, что рядом с ним кто-то стоит. Не обязательно реальный собеседник. Иногда достаточно собственного страха, собственной памяти, собственной болезни.
Достоевский всю жизнь пытался заглянуть туда, – в самые темные и сокровенные глубины человеческой души. В этом была его сила и одновременно его тяжкое бремя. Он не умел оставлять человека на поверхности, довольствоваться видимым обликом и приличными манерами. Его влекло к тем мгновениям, когда привычная оболочка трескается и обнажается подлинная природа: когда внешне приличный человек оказывается способен на преступление, добрый – на жестокость, униженный – на гордую непокорность, верующий – на бунт против Бога, а убийца вдруг оказывается ближе к покаянию, чем благополучный моралист с его безупречной моралью.
Поворотным моментом в судьбе писателя стала дата 22 декабря 1849 года. Достоевский стоял среди приговоренных к смерти петрашевцев. Им уже зачитали приговор, вывели на Семеновский плац, надели белые смертные рубахи, первых поставили к столбам. Оставались не литературные минуты, а самые настоящие – те, в которые человек успевает заново прожить всю свою жизнь и вдруг осознать, что каждая секунда значит намного больше, чем только можно представить.
Затем пришло помилование: казнь заменили каторгой. Можно сказать, что Достоевский был спасен, – но это слишком простое слово для случившегося. После таких минут, когда ты уже на пороге жизни и смерти, человек уже не возвращается к прежней жизни. Он продолжает существовать внешне, но где-то внутри навсегда остается тот, кого уже мысленно расстреляли. С этого момента он начинает знать нечто такое, чего невозможно передать обычным языком: как выглядит жизнь, когда ты без двух минут мертв; как необычно светит солнце за несколько минут до смерти; как бесконечно дорого становится лицо другого человека; как страшно и в то же время прекрасно само слово «жить».
Этот опыт пронизал все его творчество. Перед картиной Гольбейна, изображающей мертвого Христа, Достоевский увидел тело Спасителя так, как мог увидеть его человек после Семеновского плаца, – без иллюзий, без утешительных вымыслов, с жестокой ясностью смертного опыта.
Для Достоевского пережитое стало откровением – ключом к пониманию человека во всей его противоречивости, слабости и способности к духовному возрождению.
Достоевский после пережитого превратился в… не просто травмированного человека – он стал писателем, глубоко осознавшим: подлинная сущность человека раскрывается лишь на грани, в момент крайнего испытания. Не в спокойствии обыденных дней, не в уютной комнате с книгами, а там, где жизнь ставит перед последним вопросом, где отступать уже некуда. Именно поэтому его романы так часто напоминают не столько повествование, сколько драматический суд, исповедь или горячечный спор перед лицом смерти. Раскольников идет на убийство как на эксперимент над собственной душой, проверяя границы дозволенного. Князь Мышкин вступает в мир, который оказывается не готов принять его чистоту и искренность, – и рушится от этого столкновения. Ставрогин несет в себе внутреннюю пустоту, рядом с которой гибнут другие, словно притягиваемые этой бездной. Иван Карамазов бросает вызов Богу, не в силах примириться с миром, построенным на слезе ребенка, – и в этом бунте обнажается его нравственная мука.