Павел Лунгин: Мы все в каком-то смысле свидетели Мамонова
У Павла Лунгина одна из самых удивительных фильмографий в нашем кино. Трудно поверить, что «Такси-блюз», «Остров» или, к примеру, «Братство» снял один и тот же режиссер. Лунгин интересовался чуть ли не всеми жанрами – фэнтези, триллером, исторической драмой. А теперь пришел и в документальное кино – 22 октября в прокат выходит его двухчасовая биография «Четыре жизни Петра Мамонова», по-настоящему рок-н-ролльный байопик невероятного человека.
Жизнь главного героя, лидера культовой группы «Звуки Му», органично делится на четыре периода – «Бродяга», «Рок-звезда», «Актер» и «Старец». Сам Лунгин появляется как герой второго плана в третьей главе – ведь именно он открыл Мамонова для кино, а их первый совместный фильм «Такси-блюз», награжденный в Каннах за режиссуру, круто изменил обе жизни. «Четыре жизни» вошли во внеконкурсную программу фестиваля «Маяк-2026», который проходит сейчас в Геленджике.
В интервью «Ведомостям» режиссер рассуждает о том, как Мамонов стал знаковым героем эпохи, как в 1990-е делили «сферы влияния» фестивали «Кинотавр» и «Окно в Европу», а еще рассказывает, почему утвердил рэпера Хаски на главную роль в грядущем, уже игровом фильме про Лермонтова.
– Пока вы работали над документальным фильмом про Петра Мамонова, брали интервью – было ли что-то, что вас особенно удивило? Может быть, то, что вы не знали о нем раньше.
– Меня вдруг поразил масштаб его личности. То есть я, конечно, понимал, что Мамонов – это масштабная личность. Но только благодаря фильму я осознал, что на самом-то деле мы все в 1990-е гг. жили во «время Мамонова» – он в какой-то степени стал знаком своей эпохи. С этой своей пластикой падающего больного ребенка-уродца, который учится ходить. В этом своем неистовом саморазрушении алкоголем. И в том преображении, которое пришло к нему в конце жизни.
Все это вдруг выкладывается в вечный поиск русской правды, русской истины, смысла – при всей своей, казалось бы, нетипичности именно Мамонов выразил сверхпуть страны и ее жителей. Он оказался мужицким поэтом – вот он кто. Потому что он выразил народные мечты, народные поиски, народное саморазрушение и потом народное же примирение с жизнью. И масштаб личности, масштаб этой кривой, по которой он шел, не щадя себя и всех вокруг, поражает. Сделав этот фильм, я увидел, что это кино не только про Мамонова.
– Я правильно понимаю, что Мамонов – не только знак, но и в каком-то смысле дитя перестройки и 1990-х? Что если бы он такой, какой он есть, родился лет на десять раньше – то просто бы самоуничтожился и сгорел? И не было бы ни «Звуков Му», ни фильмов, ничего?
– В каком-то смысле – наверное, да, ему повезло. Как мне повезло. Если б я родился на десять лет раньше, то, наверное, был бы никому не нужным, спившимся сценаристом. Когда открылись эти ворота, много жизней круто переменилось, Мамонова в том числе. Но, с другой стороны, когда кончилась перестройка, исчезло это вибрирующее время мучительных перемен, кончились и «Звуки Му». Он ушел от прежнего себя, который пел «Источник заразы – это ты», стал актером.
И дальше эта кривая вечного, как у Лескова, правдоискательства («а есть ли Бог?», «а есть ли правда?») через саморазрушение привела его к Богу. Так он наконец нашел кого-то, кто выше стоит – кто может запретить ему убивать себя. Под конец жизни он, конечно, преобразился. Но не умиротворился. Все равно в нем клокотало неистовство древнего пророка – желание бичевать и обращать в свою веру. Его судьба все равно оказалась трагичной. Мамонов уже родился с чувством боли. Есть такие особые люди, кому как-то больно жить...
Он просто человек Средних веков. Бывают такие ошибки – человек оказывается не в своем времени. Ему бы родиться в веке шестнадцатом. У него и тело было такое, и кости – весь он был как бы свитый из невидимых жил. Неубиваемый как будто. И вся эта наша современная жизнь казалась ему дикой. Я потому и позвал его на Ивана Грозного – вдруг увидел в нем правду другого времени.