«Тайно перевозить людей»: как будущий папа Франциск противостоял аргентинской хунте
В студенческие годы в Буэнос-Айресе Хорхе Марио Бергольо — будущий папа римский Франциск — работал в исследовательской лаборатории под руководством Эстер Баллестрино де Кареага — марксистки-эмигрантки из Парагвая, погибшей в годы аргентинской военной диктатуры. Ее наставничество сформировало политическое мышление молодого Бергольо: когда хунта начала «грязную войну» — массовые репрессии против несогласных, он не остался в стороне, спасая людей, которым грозила смертельная опасность. Forbes Life публикует отрывок из автобиографии Франциска «Надежда», вышедшей в издательстве «Альпина Паблишер»
Папа римский Франциск (Хорхе Марио Бергольо) изначально намеревался опубликовать эту книгу только после своей смерти, однако вызовы нашего времени заставили его сделать это при жизни. Теперь эти мемуары стали его духовным завещанием. «Надежда» — первая автобиография в истории, написанная понтификом.
Франциск писал ее шесть лет, охватив путь от эмиграции итальянских предков в Латинскую Америку, детства в Буэнос-Айресе до поиска призвания, священства и понтификата. Франциск говорит откровенно о важнейших вопросах нашего времени: войнах, миграции, экологическом кризисе, положении женщин и будущем церкви, а также о своих решениях, сомнениях и внутренних противоречиях.
С разрешения издательства «Альпина Паблишер» Forbes Life публикует отрывок из его автобиографии.
Учеба продолжалась, а вместе с ней — работа в исследовательской лаборатории по утрам. И мне это нравилось. Моей начальницей была замечательная женщина — Эстер Баллестрино де Кареага, специалист в области биомедицины и фармацевтики. Работая с колбами, реагентами и микроскопами, она научила меня не только культуре труда, но и необходимой для этого скрупулезности. Поспешность, с которой я порой приносил результаты исследований, вызывала у нее подозрения: «А этот тест ты тоже сделал?» — спрашивала она. Я отвечал, что не вижу необходимости, ведь все предыдущие анализы ясно указывали на определенный результат. «Так не годится, — возражала она, — в нашей работе скрупулезность и точность — это всё. Научные выводы должны подкрепляться эмпирическими данными».
Но эта великая женщина сделала для меня еще больше. Она научила меня думать, в том числе о политике.
Она родилась в 1918 г. в городе Энкарнасьон (Парагвай), получила высшее педагогическое образование и стала активисткой Революционной фебреристской (февралистской) партии, движения за эмансипацию, а также движения сельских тружеников. Марксистка, попавшая под прицел властей и латифундистов, преследуемая при диктатуре президента Ихинио Мориниго, она выбрала изгнание в Аргентину, где вышла замуж и родила трех дочерей, с которыми я до сих пор поддерживаю связь.
Когда мы познакомились, Эстер было 35, мне — около 17. Это были годы знаменитого дела Розенбергов — американской супружеской пары еврейского происхождения, приговоренной к смертной казни в США. Арестованные в разгар маккартизма, они были признаны виновными в передаче Советскому Союзу документов по разработке атомной бомбы. Процесс был запутанным, эмоциональным и спорным. Дело глубоко взволновало мировую общественность: развернулась масштабная международная кампания с обращениями о помиловании при участии американского писателя Дэшила Хэммета, немецкого поэта и драматурга Бертольта Брехта, Пабло Пикассо, Фриды Кало, Жан-Поля Сартра, Альберта Эйнштейна и даже Папы Пия XII. Но все было напрасно. Супругов казнили на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг. Дело Розенбергов стало одной из первых тем наших дискуссий с Эстер, которая рассказывала мне об этом деле, попутно излагая свою точку зрения.
Она давала мне книги, подталкивала расширять кругозор новой литературой. В те годы unidad básica (местные штабы перонистского движения), как и комитеты радикалов и социалистов, были очагами политической культуры, которую активно развивали. Мне нравилось бывать во всех этих местах. Я даже читал журнал La Vanguardia, распространяемый социалистами на улицах. Когда Эстер приносила коммунистическую газету Nuestra Palabra, я читал и ее, хотя не со всем соглашался. Мы обсуждали прочитанное, и это побуждало меня думать. Эстер была порядочной женщиной, совершенно не фанатичной, к тому же с прекрасным чувством юмора. Меня также интересовало социальное искусство, культурная и политическая деятельность Народного театра Леонидаса Барлетты, который давал представления в подвале на улице Диагональ Норте.
Однажды я сказал, что коммунисты украли наше знамя, потому что знамя бедных — христианство. И это не подлежит сомнению: Евангелие от Матфея, содержащее протокол, по которому нас будут судить, появилось куда раньше Ленина. Во всех смыслах.
Тот, кто верит в Бога, в Иисуса Христа, знает, что сердце Евангелия — благая весть для бедных. Достаточно просто почитать Священное Писание. Иисус говорит предельно ясно: «...Он помазал Меня благовествовать нищим и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу...» (Лк. 4:18). Благовествовать нищим, тем, кто нуждается в спасении и отвергнут обществом. Читая Евангелие, видишь, что Иисус отдавал предпочтение отверженным — прокаженным, вдовам, сиротам... И грешникам тоже... В этом мое утешение. Ведь грех — это тоже нищета, требующая искупления, рабство, от которого нужно освободиться.
Я родился и вырос в «радикальной» семье. Мой дед по материнской линии был радикалом 1890-х, одним из тех, кто устроил Революцию в парке, которая в конце XIX в. привела к падению президента Мигеля Хуареса Сельмана.
В каком-то смысле наша семья была «элитной», что немного парадоксально, ведь мы вовсе не были богачами. Скорее бедняками, которые поднялись по социальной лестнице до среднего класса, а порой с грохотом скатывались обратно. В 1946 г., когда в Италии, к радости дедушки Джованни, голосовали против монархии и провозглашали республику, в Аргентине начинался долгий, сложный и многогранный опыт перонизма. А мои родные, все до единого, были антиперонистами. Заместителем Хуана Перона был Ортенсио Кихано, и нас, детей, научили петь: «Перон, Кихано — двое с грязными руками!» Потом, годам к 15, я начал интересоваться социальными реформами Перона и проникся к нему некоторой симпатией. Помню, в одно воскресенье мы обедали у дедушки с бабушкой по материнской линии. Там был дядя Гильермо, предприниматель, хороший человек, муж тети Каталины. Он очень много говорил, злословил, ругал Перона и никак не мог остановиться... Мне надоело слушать эту заезженную пластинку, и я взорвался: «Да какое вы имеете право! — вскричал я. — Вы богач, что вы знаете о бедных, об их проблемах и страданиях!» А он еще и на Эвиту нападал, называя ее женщиной легкого поведения, потому что она была актрисой. А я ему: «Зато она помогает бедным! А вы, вы помогаете бедным?!» Мы осыпали друг друга оскорблениями, ситуация накалялась. В конце концов я схватил сифон с сельтерской и плеснул ему в лицо. Тетя вывела меня из комнаты, и только тогда буря утихла. Потом я, конечно, извинился. Но это стало своего рода публичным крещением моей политической страсти, хотя вода досталась не мне. В первоначальной формулировке перонистской