Валерий Фокин
Два года назад Фокин уходит с поста худрука Александринского театра, чтобы стать его президентом — и продолжение следует. В день своего 80-летия в 2026-м Валерий Владимирович показывает «Ревизор с продолжением» — и это главная премьера года в Петербурге.
Юбилей у Фокина, а подарок нам! Правда, не все этот подарок смогли распаковать. «Архаика» и «постирония», «императорский театр Союза ССР» и «новый творческий масштаб»: вот отзывы, которые раскололи зрительный зал на за и против, — как Николай Васильевич в эдите Валерия Владимировича поделил театральную историю Петербурга на до и после. И как явление в искусстве, премьера в Александринском обнаружила (но не обнажила!), кто теперь свидетель эпохи, а кто — ее актор. И это хорошая новость — и пренеприятное известие.
Манифестируем: есть один человек, который точно распаковал «Ревизора с продолжением», — и это худрук Театра на Бронной, режиссер, актер, писатель, автор спектакля «Чайка с продолжением» 
Константин Богомолов. Более того, Валерий Владимирович заочно ввел Константина Юрьевича в каст (спойлеров не будет!), и К. Ю. даже не понадобилось выходить на сцену к В. В. (а ведь мог бы!). Чтобы гештальт, обозначенный в «Ревизоре с продолжением», был закрыт, мы попросили Богомолова поговорить с Фокиным, а Фокина — с Богомоловым. Итог — уже история (и тоже с продолжением — ждем в 2027 году!).
Мы публикуем разговор Фокина и Богомолова без редакторских правок, потому что они и не нужны. Также этому разговору не нужны паузы, поэтому мы не делили текст на главы: читайте без антракта!
Богомолов: Понятно, что это интервью я лично сам отредактирую. И я буду, естественно, спрашивать вещи, которые меня волнуют, — тем более что мы с вами за последние годы, так получилось, сошлись в профессиональной работе и в каком-то сотрудничестве интенсивном. Творческий путь — понятная тема, и наверное, мы ее как-то коснемся. Но вы — активно действующий режиссер. И мне кажется правильным говорить с вами про сегодняшнее состояние театра. И что будет дальше. Сейчас мы находимся в каком-то таком временном узле, куда нити сходятся и откуда они расходятся. Сегодня утром я вышел из «Астории» и пошел на эту выставку «Русский императив» в «Манеже», посвященную русскому искусству в контексте войны. Я хочу спросить вас… Все мы сейчас оказались в этом контексте. И я сейчас не про цензуру или самоцензуру. И не о возможности или невозможности о чем-то говорить, а о внутреннем ощущении. Как вы чувствуете: этот контекст влияет на ваше внутреннее состояние? И как он отразился на вас как на режиссере?
Фокин: Конечно, это не может не задеть. Но я живу уже долго. И проходил через очень разные периоды. Бывали периоды чуть лучше, чуть хуже. И давай скажем прямо: война всегда сопровождает Россию. И я даже понимаю почему. Потому что большая очень страна, и ее многие хотят «укоротить»… А человек, который носит 46-й размер обуви, ну не можешь ты его загнать в 37-й. Да и вообще — войны сопровождают человечество. Это трудно принять, потому что жизнь человеческая — это самое ценное. Но при этом тысячелетиями люди друг друга убивают. Наш с тобой любимый автор Достоевский писал еще 200 лет назад о том, что как били дубинкой по голове друг друга люди, так и продолжают бить. И сейчас то, что мы проживаем, — это еще одна боль. Поэтому это «узнаваемая» ситуация для меня — это и «узнаваемая» боль. Не вызывающая паники. Но это не значит, что я живу ровно — мол, у вас очередные военные действия, а я занимаюсь другим. Нет. Для меня очень важно, чтобы ощущение этой огромной, но вечной боли, которую приносит всегда война, — чтобы оно не впрямую, не в лоб, но чтобы через то, что я делаю, зацепило как-то людей. Потому что, вообще-то говоря, для меня самое главное — это строительство человека.
Богомолов: Строительство человека? Вернемся к этому. Я запишу. Но я вот о чем: годами мы нарабатывали какую-то связь с залом. И понятно, что вот эта резкая смена исторического времени — она влияет. Я вообще не про политику, я про некую внутреннюю, психическую жизнь. Вы проживали времена, условно, глухого застоя. Потом времена перестройки, потом был период 1990-х годов. Потом период сытости… И вот сейчас некий новый период. И он у вас, мне кажется, совпал с внутренним обновлением, связанным с уходом на должность президента (Валерий Фокин перешел в статус президента Александринского театра в 2024 году. — Прим. ред.). Хотя вы говорите часто, что покинуть руководство — это давний ваш замысел, вы не выглядите человеком, который думает об уходе. Вы налаживаете какие-то новые связи с этим миром. Вы словно снова сбрасываете кожу.
Фокин: Я вообще обновлением стараюсь заниматься периодически. Я не боюсь таких вызовов, я их люблю. Что касается зала. Конечно, с залом все время новая коммуникация. Я чувствую это по последним моим спектаклям: с залом сегодня нужно разговаривать предельно честно. И речь не о «публицистической» честности. Не о «разоблачениях». Но надо говорить со зрителем о больном, а не развлекать его. Потому что русский зритель — это особый зритель. Это зритель, который не любит, когда его только развлекают. Он с какого-то момента начинает это отторгать. Он хочет, чтобы ему говорили о том, что его все-таки беспокоит, что у него болит. Он хочет испытывать эту боль и беспокойство.
Богомолов: Польский зритель, немецкий — другой? Вы там много работали…
Фокин: Они более привычные. У них есть метафизическая такая стабильность, при которой все распределено. И когда вот с полочки на полочку у них что-то переставляешь, им это не нравится. Их это нервит. А мы очень любим иногда переставить, иногда даже сломать полочку. А потом сказать, что ж такое, как же без полочки-то мы живем? Надо новую строить полочку. Вот такая психология. Наш человек хочет о больном. Больном, но любимом. Это вот сочетание такое чисто российское.
Богомолов: У вас есть, условно говоря, социально-политические вещи, а есть метафизические. И вы одной ногой все время заходите в какую-то социально-политическую историю, а другой ногой находитесь в зоне формотворчества или исследования подсознательного. В вашем новом «Ревизоре» все это для меня соединилось в одном спектакле, когда вы всё тело спектакля помещаете в гиперэстетскую игру со стилями, а в конце спектакля даете такой 20-минутный фельетон. А где вы реальный? В «Смерти Ивана Ильича»? Или в инсценированной и инсценизированной стенограмме заседания по делу Мейерхольда? В финальной фельетонной части «Ревизора»? Или в основной части «Ревизора», в которой вы реализуете гиперэстетскую игру с архаическим стилем, в то время как весь зал глубоко недоумевает, думая, что Фокин сошел с ума… Где вы реальный? В эстетстве? Или в фельетоне?
Фокин: Я и там и там. Звучит, может, как-то… немножко пафосно… но тем не менее я в это верю. Для меня очень важна вот эта, как говорили наши учителя, и твой учитель, кстати, Гончаров, сверхсверхзадача. Да, не просто сверхзадача, а сверхсверхзадача. То есть вообще ради чего всё.
Богомолов: А ради чего?
Фокин: Я человек, который рассматривает дар, который мне дан — я не вру и не пафосничаю — как некое поручение, которое я должен выполнить, насколько возможно, хорошо.
Богомолов: Поручение какое?
Фокин: Не просто хорошо работать… А что я должен через каждую свою работу изменять человека в зале — хоть по сантиметру, хоть по миллиметру. Сантиметра-то много; по миллиметру — по два ты продвигаешься в этом пути…
Богомолов: Вы реально считаете, что можете поменять человека в зале?
Фокин: Да. Я верю, что могу дать импульс для изменения.
Богомолов: То есть все-таки кафедра?
Фокин: Конечно. Но эту кафедру не все будут слушать и воспринимать. Сегодня же многие делают вид, что они слушают. Правда?
Богомолов: Наверное… Вы для этого пришли в театр?
Фокин: И для этого. И для себя. Театральная жизнь… она гораздо лучше, чем та, что вне театра… Во много раз. И она помогает мне жить, избавляться от моих страхов, от моего, так сказать, внутреннего человека. Мне, моему внутреннему человеку, комфортнее жить в театральной жизни.
Ты вот говоришь о сочетании противоположного во мне. Знаешь, ведь меня часто упрекали критики раньше (сейчас уже нет) в том, что у меня нет своей манеры. Вот, мол, он какой-то бесстильный. Вот где у него лицо? А мне нравилось иметь лицо в том, чтобы быть универсальным. Стараться не повторяться — не жанрово не повторяться, а вот одной отмычкой не открывать все двери. Вот отсюда, наверное, это сочетание разного во мне. Но при этом я все равно прежде всего для себя главным считаю вопрос, а зачем я это делаю. С точки зрения не просто репертуара, афиши, режиссерской биографии, а с точки зрения строительства человека. Я хочу, чтобы то, что я делаю, имело отношение к строительству человека. Я в это верю, что это возможно.
Богомолов: Простите, но мне кажется, вы лукавите. Бесполезно убеждать вас в том, что вы неправильно сами про себя думаете, но... мне кажется, вы — человек, не любящий зал. У вас есть какое-то презрение даже к залу и раздражение от того, что зал неизбежно дешевле, чем то, что вы можете ему предложить. Вот интересно, насколько у вас это откликнется, то, что я сейчас говорю. Мне кажется, вы знаете, что сложностью большой зал не увлечь. На малых пространствах вы больше про формотворчество. А на больших пространствах вы играете в эту фельетонность, «актуалочку», которая, по вашему представлению, каким-то образом зал, ну, все-таки развлечет. Как в «Ревизоре». Все тело спектакля основное — это совершенно грандиозная, эстетская игра, абсолютно презрительная к залу. Вы будто говорите: «В 2026 году я, Фокин, могу сделать спектакль, в котором артисты будут играть как в 1836 году, в декоре 1836 года, причем играть хорошо по меркам 2026 года. И зал будет смеяться и увлекаться. И не понимать, что я, Фокин, делаю спектакль для 10 человек в зале, считывающих мою подлинную игру. Я путаю вас, как бес театральный, демонстрирую свое гипермастерство и одновременно вашу абсолютную неспособность воспринять все слои этой моей игры». Для меня это и исповедь, и одновременно плевок, понимаете? И когда вы говорите про кафедру… Ну, честно говоря, я вам просто не верю.