Вадим Михайлов
Эпичный мрачный неолубок о самых болезненных вопросах русского цайтгайста 2020‑х, процарапанный на вещах с Уделки, — это ноу-хау Вадима Михайлова превратило его из пермского ноунейма в актуальнейшего (и дорогостоящего) художника Петербурга.
Куртка ASIA ST 71
За последние четыре года у Вадима Михайлова случились 2 персональные выставки в лучших институциях России — Музее современного искусства «ПЕРММ» и Доме Радио, апокалиптический моностенд на ярмарке 1703 и два десятка групповых проектов по всей стране (от Суздаля до Самары). После персональной выставки в шкафу (!) Французского института Вадим получил визу вне очереди и три месяца провел в парижской резиденции Cité internationale des arts, соединяя сакральное с профанным уже на материале местной реальности.
Куратор и журналист Александра Генералова разбирается в сложноустроенном мире художника в трипе по мотивам «Божественной комедии»: они с Вадимом Михайловым (aka Вергилием) совершили путешествие из ада в рай (через чистилище), попали на внезапные поминки и обсудили королей и капусту, культурную революцию, арт-коды и старых мастеров эрмитажной коллекции.
Пальто ASIA ST 71
Ад. Мастерская художника
«Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу», — грустно отмечает Данте в начале своего путешествия в «Божественной комедии». Стартуем и мы: с мансарды в Заячьем переулке, где когда-то базировались авторы легендарного трека «Пасека» — ироничные арт-панки группа Н.О.М., а теперь находится мастерская художника Михайлова, которую он ласково называет «ад».
Знаешь, почему моя мастерская — это ад? Я привыкаю к месту, как кот. А меня отсюда выставят рано или поздно: помещение это мне не принадлежит, а купить я его не могу. Может, и не ад, конечно, но точно медленное горение. К счастью, последние три года я работаю тут. Рекорд для меня.
То есть ты обречен вечно скитаться?
Можно сказать и так. Получается, скитаюсь с рождения. Родился в Горнозаводске, в Пермском крае. Потом мы переехали в Оренбург — родителей туда распределили. Мать работала учительницей, а отец — инженером на Оренбургском газоперерабатывающем заводе, где тогда директором был Черномырдин, который в 1990-х станет премьер-министром России и будет говорить всякие смешные фразы вроде «Никогда такого не было, и вот опять». Про Оренбург почти ничего не помню: там было очень жарко, много песка, много птиц и постоянно пыльные бури. Потом мы вернулись в Горнозаводск, где я закончил ПТУ с дипломом бухгалтера. Затем продал свою коллекцию дисков с постпанком и отправился автостопом в Пермь, где прожил 16 лет. А в 2016 году приехал в Петербург и пока живу тут.
В свою прайм-эру — с галереей, ярмарками и персональными выставками — ты вошел за сорок. То есть и тут жизнь тебя помотала.
Ну да, у меня же нет профессионального художественного образования. В юности я вообще занимался музыкой, играл на гитаре. У меня была большая коллекция британского панк-рока, индастриала и постпанка с оригинальными дисками Joy Division.
Но в 19 лет я скорешился с местной горнозаводской художницей. Мне понравилась атмосфера мастерской, я понял, что музыка не мое — я художником буду. В десятых годах учился в арт-школе «АртПолитика», которую сначала в Екатеринбурге, а потом в Перми организовал художник и куратор Арсений Сергеев, лауреат премии «Инновация». Он много занимался паблик-артом, сейчас преподает в московской «Вышке».
Самым интересным в «АртПолитике» было то, что нам, как современным художникам, давали настоящие задачи и платили за это деньги. Например, нас как-то отправили в город Губаху Пермского края, чтобы мы сделали на местности что-то крутое. Две недели там жили и разрабатывали проекты. Одна девчонка сделала огромный бетонный QR-код, который до сих пор стоит — его видно на гугл-картах. Правда, идеи паблик-арта, которые предложила наша творческая группа, в итоге не прошли — оказались слишком дорогими в производстве.
Это было во время Пермской культурной революции? Когда в городе открыли Музей современного искусства и поставили арт-объект в виде большой красной буквы «П»?
Ага. Пока все это движение у нас не началось, мы жили, не особо представляя, что происходит не только в мировой, но даже в московской арт-сфере. Единственным источником информации был журнал «Новый мир искусства», который, кстати, издавался в Петербурге. В 2009 году у нас в Перми на Речном вокзале открылся Музей современного искусства, куда приехали все крутые чуваки, и с ними можно было вживую пообщаться, посмотреть, что они делают. У меня был опыт создания сценографии для одного из спектаклей пермского театра «Сцена-Молот» Эдуарда Боякова — это была институция московского уровня. Когда «революцию» начали сворачивать, пермские ребята постепенно стали разъезжаться, и я в итоге тоже уехал.
Кем еще ты успел поработать, пока окончательно не выбрал искусство?
Много кем: в багетной мастерской, рабочим в типографии, даже в цирке униформистом работал — ассистировал артистам на манеже, правда, меня хватило месяца на три. Даже в цеху ДЛТ по изготовлению объектов для витрин трудился, но мне доверяли только самую черную работу. В Перми я был репортажным фотографом. В нулевые работал в газете «Комсомольская правда», меня отправляли с репортером в разные города края. Знаешь, что прикольно? Удостоверение «Комсомолки» было тогда вездеходом: с ним человека пропускали куда угодно.
Как произошло, что ты разорвал эту череду разномастных работ и начал зарабатывать серьезные деньги искусством?
Коллекционер Сергей Лимонов по наводке художника Саши Цикаришвили, сооснователя групп «Север-7», «Цветы Джонджоли» и галереи Sobo, купил у меня работу за хорошие деньги, и я уволился из типографии. С тех пор работаю только художником. Эту свободу очень страшно потерять, хотя я, если что, всегда могу на завод вернуться. Было время, когда по полгода ничего не продавалось. Я буквально жил от Cosmoscow до Cosmoscow, проедал заработанное за год — но, кстати, денег хватало. Сейчас все намного лучше, но в любой момент мною могут перестать интересоваться.
Твой личный ад художника как выглядит?
Быть от кого-то зависимым.
