Софья Эрнст и Мария Белик
Провозглашаем новую эру русского кутюра!
Неокутюр— это совриск, культурный капитал, ритуал и суперконтент. И у этого неокутюра женское лицо: в эпицентре модного процесса — актриса Софья Эрнст, верховный архивариус и актуализатор высокой моды. Она взламывает архивы и коды евангелистов Валентина Юдашкина и Вячеслава Зайцева (ждем настольную книгу с Эрнст на обложке!), реанимирует древнерусский кутюр в статусе основателя ДК «Исток» (вам поднизок или грибатницу?) и служит музой и BFF феноменальному дизайнеру (читай: скульптору тела и ткани) и фаундеру white-tie-бренда Belik Марии Белик.
Попросили Машу (между новой коллекцией, работой с K-pop-дивой Лисой и премьерой блокбастера «Жертва обстоятельств» с Аней Тейлор-Джой, Charli XCX и Сальмой Хайек, для которого Белик делала костюмы) встретиться с Соней в родном Петербурге и обсудить расцвет, мировую экспансию и судьбы русского кутюра, выяснить, откуда есть пошло высокое шитье, и объявить кутюр терапевтической нейропрактикой.
Получилось не интервью, а дуэль смыслов и задушевная беседа одновременно, выводящая кутюр из маленьких ателье и частных гардеробных на авансцену поп-культуры.
Кутюр — это персонаж
От Розалии, Charli XCX и Джей Ло до K-pop-певицы Лисы — все носят русский кутюр
Мария: Русский кутюр переживает ренессанс. Мы наблюдаем его мировую экспансию: не только локальные, но и мировые суперзвезды — от Розалии, Charli XCX и Джей Ло до K-pop-певицы Лисы утопают в русских перьях, затягивают на себе наши корсеты, которые иногда приходится шить за две недели, чтобы успеть доставить. Несмотря ни на какие кризисы и геополитику, мировые селебрити носят российские бренды. Как так вышло?
Софья: У России большая история и долгая традиция работы со сложным дизайном и рукоделием. Нашим художникам не лень выстраивать сложные складки и расшивать ткани. У нас потрясающие, сильные авторы, и нет ничего удивительного в том, что они нравятся международным ценителям. Кутюр — это искусство, а искусство ломает любые границы. Это не история потребления, это история созидания. Кутюр выбирают те, кто готов вкладываться в смыслы.
Мария: Я не до конца согласна с тезисом, что высокую моду можно считать искусством. Для меня это очень спорный и болезненный вопрос. В моде, даже в высокой, первична функция. А чистое искусство не может быть наделено утилитарной функцией.
Софья: Но у кутюра есть все признаки искусства: его выставляют в музеях, его каталогизируют историки искусства, он продается на аукционах. Он гораздо шире собственной функции, а иногда осознанно ей противоречит. И что в этом ракурсе архитектура? Она ведь тоже функциональна.
Мария: Архитектура — это монументальное, величайшее искусство. Оно вечное, в отличие от тленной тряпки.
Софья: Театр тоже сиюминутен. Он не вечен, он существует здесь и сейчас, одно мгновение. Тлен, получается. Но это не умаляет того, что театр — искусство. Перформанс тоже живет, пока происходит. Искусство не обязано быть вечным. Кутюр — это не просто ткань. Это ткань плюс замысел художника, умноженные на искусную работу. И в этом случае расшитая вуаль равна мраморной.
Мария: На мой взгляд, мода становится частью синтетического искусства только в формате перформанса, когда задействованы другие дисциплины — музыка, сценография, иконические модели. У меня есть тест: поставь рядом с любым платьем, экспонирующимся в музее, античную мраморную скульптуру. Платье на контрасте с вечной скульптурой моментально теряет масштаб своего эмоционального воздействия. И это касается всего декоративно-прикладного искусства. Вот скажи, тебя когда-нибудь в жизни шарашило от древнегреческой амфоры так же, как от древнегреческой скульптуры?
Софья: Всё зависит от контекста. Когда костюмы помещают в контекст музея, они звучат иначе. Я не стала бы раздавать видам искусства призовые места. Мода обладает высочайшим уровнем эмоционального воздействия. Мы окружаем свою жизнь красивой архитектурой, театром, музыкой, предметным дизайном. Кто-то покупает совриск, а кто-то инвестирует в высокую моду.
Ты сама, создавая коллекцию, закладываешь в нее глубокую женскую историю и персонажа, который тебе интересен на данный момент: от героинь Тулуз-Лотрека до железной ханши Сююмбике. Эта история резонирует у клиенток, они сопереживают этой женщине, считывают ее хрупкость, драму, сексуальность и хотят примерить этого персонажа на себя.
Мария: Я придумываю персонажей скорее для себя. Этот внутренний ресерч и заложенная драма нужны мне, чтобы точнее сформулировать мысль и уйти глубже в детали. Я не люблю грузить клиентов сторителлингом. Но если кутюрный наряд — это роль, то как он меняет твой психоэмоциональный фон?
Софья: Кутюрная вещь — это костюм. По своему актерскому опыту могу сказать, что персонаж рождается только тогда, когда ты надеваешь костюм. Ты можешь долго репетировать, но именно одежда жестко диктует пластику и ощущение себя. Когда я снималась в архивах Вячеслава и Егора Зайцевых, Валентина Юдашкина, то каждый раз ощущала себя совершенно по-новому. Была просто я, был костюм, мы соединились — и родился новый персонаж. Ты подсознательно мимикрируешь под геометрию и импульс платья.
Мария: А какой-то психотерапевтический эффект ты получаешь? Кутюр для тебя целителен? Что происходит с самооценкой?
Софья: Конечно, кутюр возносит тебя над будничным состоянием и реальностью. Это как окно в другой мир, и, наверное, именно за это ощущение клиенты и платят. Коммуникация с картиной идет через визуальный контакт, с музыкой — через слух, а с платьем ты коммуницируешь телом.
Когда мы делали съемку с Соней Сивковой в костюмах Егора Зайцева — сына Вячеслава Зайцева, который был настоящим художником-концептуалистом и абсолютным антиподом отца в дизайне, — я помню, как надела эти сложные, авангардные, геометричные образы, совершенно не приспособленные для жизни. И в ту же секунду физически ощутила пронзительное, дикое одиночество. Съемка получилась очень драматичной. Эта проявленная сложность мировоззрения оказалась несовместима с обществом. Ситуация: ты познал красивую, сложную конструкцию, но остался один со своим знанием мира.
Мария: Получается, что тонкий, сложный художник не был до конца понят аудиторией и испытывал одиночество. Но собралась мультикультурная команда профессионалов и переформулировала его сложную мысль так, чтобы она стала понятна аудитории. Это доказывает: мода становится искусством, когда подключаются другие его виды.
Софья: Я согласна. И еще сегодня роль куратора часто важнее роли самого художника. Выбор огромен, и критически важны угол зрения, контекст и то, как о высоком шитье рассказывают. Вокруг кутюра необходимо создавать правильный амбьянс — звук, свет, определенный персонаж. Зрителю просто посмотреть на платье мало.
Мария: Соня, если есть платья, транслирующие одиночество визионера, то какие ощущения у тебя рождают вещи Belik?
Софья: Пару раз мне удавалось влезть в твои корсеты, не сломав хребет, зато я чувствовала себя почти что богиней. Я считаю тебя, Маша, большим художником. Ты строга и требовательна к себе, ты постоянно возвышаешь себя над самой собой вчерашней. Это магия великого ремесла, которая, совмещаясь с большой идеей, становится чистым искусством. В платьях Belik ты испытываешь колоссальную уверенность в себе, невероятную женственность и драматичную сексуальность. Ты — скульптор и буквально лепишь силуэт, от которого, как от мраморной статуи, не оторвать глаз.
Мария: Благодарю. Я думаю, это работает за счет использования античных пропорций и принципов гармонии. Здесь важен заложенный в каждую складку ритм. Например, когда ты идешь по двору базилики Санта-Кроче, колонны там выстроены так, что шаг человека становится созвучен архитектуре и возникает ощущение слияния внутренней и внешней гармонии. Когда драпировки закладываются пропорционально телу, создается тотальное слияние твоей анатомической структуры и внешней формы. Люди не понимают, почему им так приятно рассматривать тебя, но не могут оторвать взгляд, происходит магия.
Соня есть кутюр
«В ту ночь мы пили брагу из трехлитровых банок!»
Маша: Ты — перекресток всех дорог русского кутюра. От возрождения ручных техник в ДК «Исток» до ренессанса русского кутюра в Зайцеве и Юдашкине, и мне очень лестно, что у тебя были выходы в моих платьях Belik. Ты есть кутюр, получается?
Софья: Все это череда случайностей и совпадений. Я ведь еще работала у Ульяны Сергеенко, когда выпускались и показывались в Париже ее первые кутюрные коллекции, это было мое первое близкое знакомство с высокой модой. А с платьями Belik все логично — мы с тобой много лет дружим. Я была на твоем дипломном показе в петербургской Академии Штиглица, стала одним из первых клиентов, и в шоуруме Belik до сих пор стоит мой почетный портрет в платье. Мне твой масштаб был понятен сразу.
Мария: Мы были совсем молодыми, когда познакомились на классической петербургской кухне. Помню, что в ту ночь мы пили брагу из трехлитровых банок, разговаривали на очень серьезные темы и плакали. Из этой кухни мы вышли под утро, держась за руки, и пошли куда-то по Литейному проспекту. И с тех пор уже не расставались.
Софья: Спасибо, распаковано лучшее воспоминание! Как теперь вернуться к нашим мэтрам? Но я попытаюсь: что касается архивных съемок, здесь ключевую роль сыграла петербургский стилист Анастасия Соломеина, с которой мы работаем уже полтора года. Более того, Настя стала первым человеком из модного сообщества, кто пошел копаться в фондах Вячеслава Михайловича Зайцева и работать с ними на съемках. Ведь многие молодые стилисты и дизайнеры ищут вдохновение исключительно вовне — они досконально знают архивы Гальяно или Маккуина, но не работают с собственным достоянием. Попав в архив Зайцева с Настей, я осознала, что у нас под носом лежат экспонаты музейного уровня, о которых срочно нужно рассказать миру. Мы запланировали творческую съемку, и я позвонила нашему другу — суперфотографу Абдуллу Артуеву. Он минималист, работающий совершенно с другими фактурами, но я прямо настояла: «У нас есть сокровищница, давай сделаем что-то великое».
И мы собрали команду: Настя Соломеина как стилист, Абдулл как фотограф, Дима Абрамович — волосы, Ирина Грачева — визаж. И в итоге эта съемка легла в основу книги про Вячеслава Зайцева, которая выйдет в этом году в издательстве «Эксмо». Это будет подарочное издание, что называется coffee table book, где я и Абдулл Артуев — креативные директоры, а авторы текста — сотрудники дома и искусствовед Елена Селестин. Помимо наших съемок, в книгу войдут графика и стихи Вячеслава Михайловича.