Сергей Кальварский и Андрей Натоцинский
Фильм «Наум. Предчувствия» о легендарном киноведе и создателе Музея кино Науме Ихильевиче Клеймане — док, фиксирующий не только персонажа, но и исчезающий тип человека, само присутствие которого утешительно — для зрителя и для культуры в целом. Это сеанс кинотерапии: те, кто смог прорваться на фестивальные показы, передают, что экранное присутствие Клеймана волшебным образом ингибирует обратный захват серотонина.
Автор — режиссер Андрей Натоцинский, а оператор-портретист — Сергей Кальварский: молодые петербургские киноэнтузиасты (режиссеры, операторы, сценаристы etc.) часто работают вместе над своими картинами. Оба — сокуровцы: умеют и в сакральность исторических фигур, и в гипнотические длинноты, и в живопись кадра.
ВАЖНО: Андрей учился в «Щепке» вместе с Юрой Борисовым и играл в дебюте еще одного сокуровца Кантемира Балагова «Теснота», а Сергей успел поработать на фильмах Николая Хомерики и Кирилла Серебренникова.
Разговор проходил 13 мая 2026 года в баре «Залив», дальний зал, в составе: Андрей Натоцинский, Сергей Кальварский, шеф-редактор Собака.ru Алена Анисимова, арт-журналист Александра Генералова.
В круге первом. Сокуровцы и картины их дружеских связей
Генералова: Мы должны были разговаривать с вами в «Хрониках», но буквально сейчас, перед нашим носом, бар закрылся по требованию Роспотребнадзора. Я вас в «Хрониках» часто вижу.
Натоцинский: Да, да…Ну, пить-то где-то надо. И это время, в которое мы могли писать сценарий. Если посчитать количество часов, что мы там пили, я думаю, что получится угрожающая цифра.
Кальварский: «Хроники» — это место, где мы всегда могли встретить родных, близких людей. Ежели любишь, то, пожалуйста, будь верен.
Генералова: Сокуровская мастерская в Университете кино и телевидения была дружной?
Кальварский: У нас достаточно дружная мастерская, полная талантливых людей. После выпуска кто-то уехал в Москву, кто-то вернулся в дом родной. Но у нас есть традиция собираться у мастера. Когда мы учились, Александр Николаевич в нас культивировал мысль о том, что мы так или иначе становимся семьей или должны ею стать. И когда придет не самое простое время, которое он так пророчески предвидел, то мы друг другу профессионально и по-человечески понадобимся.
Анисимова: Александр Николаевич не ломал вас?
Кальварский: Под себя — точно нет. Он не ломал нас, но, конечно, испытывал и воспитывал. И слава богу, что он это делал, потому что век у нас инфантильный, мы любим комфорт, любим быть легкими, слабыми, обтекаемыми. Александр Николаевич — человек из другой эпохи. Люди, которые воспитаны XX веком, — это совершенно другая порода. Вот и Наум Клейман, нам близкий, он такой же. И дед мой Анатолий Владимирович. Это удивительной нежности сердца люди, но при этом невероятно стойкие.
Генералова: Как вы вообще пришли к тому, чтобы поступать в мастерскую Сокурова?
Кальварский: У меня есть первое высшее образование кинематографическое, я учился в Нью-Йоркской академии кино, потом вернулся в Россию, стал много работать, но было чувство, что я чуждым богам, что ли, служу. С Александром Николаевичем я познакомился за четыре года до поступления: у нас было несколько встреч, и человеческих, и профессиональных. Я был просто неофитом, который искал понимания. И вдруг появилась новость, что Александр Николаевич набирает мастерскую… Сомнений не было.
Генералова: Тебе 27 лет всего было, для режиссера немного. А где ты успел поработать? Сериалы?
Кальварский: Нет, тогда сериальная черная дыра еще не открылась. Я работал на полнометражных картинах с Кириллом Серебренниковым, с Николаем Хомерики. Николай — удивительный человек, с добрейшим сердцем! Внимательный, чуткий, искренний. Такой редкий человеческий экземпляр в достаточно сложной профессии, в которой много иного.
Натоцинский: У меня тоже есть соприкосновение с Николаем. Я сначала закончил актерский факультет в Щепкинском училище, потом много лет занимался портретной фотографией. Но фоном всегда была мысль о режиссуре. Как-то случайно я наткнулся на интервью Хомерики. Он говорил, как учился по гранту в одной из лучших киношкол мира — «Ла Фемис» (La Fémis). Я приехал в Париж, взял курс языковой, жил там месяц и уже мысленно учился там. И я, как всегда, поспешил. Когда я выучил французский на А1, оказалось, что грантов уже не существует — 11 тысяч евро в год у меня не было. Обучение в России я почти никогда не рассматривал, но случайно узнал, что Александр Николаевич набирает курс в Петербурге. Как-то я уже видел его на площадке, когда снимался в «Тесноте» у Кантемира Балагова, — он произвел такое впечатление… как будто по мне носорог пробежал. С поступлением была драматичная история: сначала меня не взяли, потом взяли, потом опять не взяли. Я начал учиться в Московской школе нового кино у Дмитрия Мамулии два месяца, но в итоге меня все-таки позвали в Петербург.
Анисимова: Отличаются сокуровцы петербургского призыва от Кантемира Балагова, Киры Коваленко, Малики Мусаевой и других режиссеров, которые окончили мастерскую в Кабардино-Балкарии?
Натоцинский: Очень.
Кальварский: Ребята, которые учились в Кабардино-Балкарии, приходили туда 18‑летними абитуриентами, чтобы учиться 5 лет. Александр Николаевич для них избрал казарменный метод, как он сам его называл. Это была пассионарная задача — приехать в регион, развивать региональную культуру, ее голоса. У него были, на самом деле, очень большие планы: открытие радио, открытие собственной студии.
Натоцинский: План был великолепный. Самое главное, что выпускники должны были остаться работать там, но судьба распорядилась иначе. В случае петербургской мастерской было условие: поступать должны люди с высшим образованием.
Кальварский: Но из двадцати — только четверо или пятеро были с кинематографическим или художественным образованием. Остальные — китаисты, юристы, врачи… Самому молодому человеку было 22 года, старшему — 40.