Евгений Водолазкин
«Последнее дело майора Чистова» — метафизический детектив, нейротриллер и мистическая производственная драма. Медиевист, ученик Дмитрия Лихачева и большой русский писатель Евгений Водолазкин пишет романы так, будто время в них движется не вперед, а вглубь, смерть неокончательна, пробелы важнее событий, память оказывается формой любви, а человек — существом, которое невозможно до конца расследовать. Новый роман автора благочестивого эпоса «Лавр» и мемориального блокбастера «Авиатор» — формально территория нейрофизиологии, искусственного интеллекта и сыска. Но майор Чистов ищет не только преступника, но и душу — ведь обычно преступление совершает именно она.
Пришли в гости к Евгению, чтобы наконец выяснить, почему душа — не метафора, смерть — лишь смена агрегатного состояния, а литература — разновидность игры. Осознали, что любовь должна быть вечной, человек видит не глазами и ничто не исчезает, а в подходящее время все возникнет вновь. Например, пластиковая бутылка.
Ничто не исчезает, и в подходящее время все возникнет вновь
«Последнее дело майора Чистова» — что это? Метафизический детектив? Мистическая производственная драма? Нейротриллер?
Я давно хотел написать детектив. Детектив — жанровая литература, которая прямо говорит о нравственности. Там добро и зло, добро побеждает зло. Или не побеждает. И вокруг этого я создаю другую реальность.
Я определяю основу этого романа как советский детектив. Я не был большим поклонником Советского Союза, но он совпал с моей молодостью, а она все преодолевала. И это действует как анестезия в отношении советского строя.
Но к постсоветскому товарищу майору вы относитесь с симпатией.
Да, отношусь с большой симпатией. Если бы мне не нравился майор Чистов, я бы не стал о нем писать. Я, бывает, пишу и о негодяях, но все равно стараюсь искать в них лучшее. А тут замечательный человек, который задумался о душе, занимаясь полицейскими разысканиями. Это ведь хорошо, потому что обычно ищут тело, а душу не ищет никто и никогда. Хотя ведь не тело совершает преступление, а душа.
Вы, наверное, единственный большой русский писатель прямо сейчас, который говорит о душе без кавычек.
Душа — вполне объективное понятие. Я об этом пишу. Надо только договориться о терминах, что мы называем душой. Я душой называю все мыслительные и эмоциональные процессы, происходящие в человеке. Другое дело, что они относятся к разным регистрам души. Но я называю так все, что не является материальным в человеке.
Мне нравится позиция богослова Луки Войно-Ясенецкого, чья жизнь прошла на той границе, где расстаются тело и душа. Он был хирургом, причем гнойным. Он говорил, что есть душа, состоящая из двух частей. Дух — это то, что уходит вверх, к Богу. И нижняя часть души, собственно душа, — это наши эмоции, наши слова. Все это не уходит, это остается. Сказанные слова остаются, остаются мысли. Меня когда-то изумила мысль — еще когда я был подростком, — что человек умирает. А куда тогда деваются все его высказывания, жесты, мимика? Не может же быть, что все это исчезает без следа. И я думаю, что ничто не исчезает и когда-нибудь, в подходящее время, все возникнет вновь.
Предлагаю наметить эту сцену. Как вы чувствуете, что и как именно возникнет вновь?
Христианство полагает, что мы не просто восстанем из гробов, а восстанем в своем телесном виде. Когда-то Дмитрий Сергеевич Лихачев задавался вопросом — в каком возрасте нас будут воскрешать? Человек жил, допустим, до восьмидесяти лет. И Лихачев говорил: «Во всех одновременно». Это непонятно с точки зрения физики, но там другое измерение.
И в одном средневековом сочинении — точнее, переводе «Шестоднева» Иоанна, экзарха Болгарского, — есть ответ на еще один вопрос: если тело, например, разрывают львы, которым бросали первых мучеников на растерзание, то где же его потом взять, чтобы восстать? И там говорится: «Это как с ртутью». Вот пролили ртуть в траву, и она разделилась на шарики. Понятно, что собрать их невозможно. Но в какой-то момент приходит некий хитрец — значит «умелец» по-церковнославянски, — берет кувшин и все собирает. И говорится: вот он — Бог. И не наше дело спрашивать, как это будет выглядеть.
И если договориться о душе, как я описал, то, мне кажется, душу признает любой человек. На самом деле хорошее сравнение дал Василий Великий, отец церкви. Он сказал, что душа — это как огонь над свечой. Он — продукт свечи, но свече не равен. Это что-то иное, что на восковой свече зарождается.
Если рассуждать с позиции Луки Войно-Ясенецкого о вашем романе, то получается: тело в наличии, есть душа, она тоже понятно очерчена. Но где же дух?
Дух — это человек в своих высших проявлениях. Возьмем Даниэля Дефо, который был весьма сомнительным человеком. Он был двойным агентом и вообще крайне неприятным типом. Но вдруг этот человек, который три дня стоял у позорного столба — а это чудовищно, потому что каждый мог ударить, плюнуть, — написал «Робинзона Крузо», светлейшую вещь. Там фактически в аллегорическом смысле идет Сотворение мира. И думаешь: как это так? Как это соединяется? А вот так. Значит, «Робинзон Крузо» — это все чистое и доброе, что в нем было. И я думаю, что за него Дефо будет помилован, потому что текст совершенно феноменальный. А я в «Последнем деле майора Чистова» тему духа не трогаю, потому что мне кажется, что на материале полицейского расследования вопрос духа адекватно решить бы не удалось.
Смерть — это смена агрегатного состояния
Тогда сразу к телу. У майора выпуклая телесность, до неловкого комизма. Почему майор должен быть толстый? Чтоб нам было сложнее его любить? Ваших героев зачастую любить непросто.
Любить некрасивого человека так же, как и дурного, очень непросто. Это действительно сложное занятие, но если ты преодолеешь какую-то грань и попытаешься его понять, то будешь относиться к нему милосердно. Так у меня обычно и происходит. Моих героев сложно любить еще и потому, что они достаточно откровенные или повествование о них достаточно откровенное, и оно не сентиментально. Поэтому я и не требую любви к ним.
С телесностью всегда много вопросов. В «Авиаторе» меня ругали за сцену, когда герой приходит к сильно постаревшей героине и моет ее. Меня строго спрашивали, почему в «Лавре» существует сцена родов. Я отвечал: «Чтобы было понятно, от чего человека колбасило всю жизнь. Потому что он это увидел и понял, что страшнее ничего не бывает. И посвятил всю жизнь тому, чтобы ради своей возлюбленной что-то делать». Это совершенно неканонический поступок, но бывают исключения, когда звучит фраза — видимо, в мозгу моих героев, — что все поправимо. А если в это верить, то, может быть, и поправимо. Иногда все зависит от силы веры.
Была такая святая на Руси, совершенно удивительная — Иулиания Лазаревская. Это уникальный случай. Она жила в шестнадцатом веке и канонизирована за то, что была преданной женой и матерью. Зачастую она даже молилась дома, а не в церкви. Еще один интересный момент: ее житие написал не монах по церковному канону, а ее сын Дружина. Но не только за это Иулианию канонизировали. Она всегда проявляла себя удивительным образом. Когда был голод, она продала все, что могла, и кормила голодающих в округе. Когда зерно кончилось, пекла хлеб из лебеды и коры, раздавала людям. О ней в житии сказано, что хорошая жена и по смерти мужа спасет. В «Лавре» у меня наоборот.