Бессмыслица — условие, чтобы начать думать
Как мы теперь точно знаем из «Путешествия на солнце и обратно» режиссера Романа Михайлова (верим ему как себе — нет), картинки из наших детских книжек определяют судьбу. Александр Траугот — участник семейного график-трио Г. А. В. Траугот (вывели ленинградскую книжную графику в арт-космос) и иллюстратор всего: от волшебных сказок братьев Гримм и Шарля Перро до Пушкина и Чехова, то есть соавтор коллективного бессознательного (с 1956 года!) и арт-директор визуального лора нескольких поколений.
А еще Траугот — свидетель (и портретист!) обэриутов: ребенком ходил на выступление Хармса, а взрослым — близко дружил с Яковом Друскиным, спасителем архива Хармса и Введенского и тайным теологом объединения, притворявшимся простым советским учителем математики. Приглашаем свидетеля: записали бесценные мемуары Александра Георгиевича в жанре от литературного анекдота до философской притчи.
Мальчик-волк встречает хорька
Это была елка, маскарад в Доме искусств в конце 1930-х. Пришло много детей. У меня была маска волка. Все было интересно, но особенно запомнился именно Хармс. Он был немножко как памятник, вырубленный такой. А голос у него был как труба. Вообще он говорил, что он не любит детей. Что с ними делать, неизвестно. Но это он говорил, как всегда, противоположное ожидаемому. Чтобы произвести впечатление, нужно назвать черное белым. И вот он вышел: «Я вам прочту стихотворение, как папа убил…», а дальше что-то неразборчивое. Хармс повторяет несколько раз все более неразборчиво. Среди детской аудитории начинается брожение. А он говорит своим трубным голосом: «Не могу же я кричать!»
И он прочел стихотворение «О том, как папа застрелил мне хорька», прочел очень бодро — о том, как папа бежит за хорьком, как папа стреляет. И звучит печальное, что «хорек уже лежит. На земле хорек лежит и от папы не бежит». И тут же: «я был рад, в ладоши бил, из хорька себе набил, стружкой чучело набил, и опять в ладоши бил». Такое грустное, но одновременно отражающее радость убийства высказывание — ты бьешь в ладоши, а хочется плакать: стихотворение про хорька остается с тобой на всю жизнь. Вот это была встреча с Хармсом.
Я не очень люблю разделение на группы — а именно так сейчас смотрят на ОБЭРИУ. Это во многом случайность. Сбивается группа разных людей, а потом история расставляет всех по условным полкам. А люди сложнее групп, сложнее полок, но при этом свое открытие в этой общности есть: обэриуты подняли на щит бессмыслицу. А что такое бессмыслица? Это совсем не отсутствие смысла, это условие, чтобы начать думать. Вот у Твардовского есть такие строчки: «Вот стихи — а все понятно, все на русском языке». Если все понятно, значит, не нужно думать. А у Введенского так: «На обоях человек, а на блюдечке четверг». Приглашение думать — это одна из задач искусства. И приглашение чувствовать.
Удаль vs борщ
У меня случилась дружба с философом и участником обэриутского сообщества Яковом Семеновичем Друскиным. А Яков Семенович дружил с Хармсом. Интересно, что еще с петровских времен, не говоря уже о пушкинской эпохе, удаль русских интеллигентов — это много пить. Хармс и Друскин вместе ходили по ленинградским пивным. И Яков Семенович до последних дней очень любил пить водку. Совершенно не пьянел, иногда только закрывал один глаз. Видимо, у него двоиться начинало. Однажды с ними пошел искусствовед Петров. И Хармс с Друскиным заметили, что в его борще все время прибавляется. Он не мог соревноваться с ними — тихо выливал водку в суп. Однажды я рассказал этот эпизод на телевидении. И галерист Галеев, известный коллекционер обэриутов, позвонил на канал с вопросом: «Зачем рассказывать об алкогольных пристрастиях обэриутов?» А я позвонил Галееву и пояснил: «Это не алкогольные пристрастия, это удаль!» У Пушкина есть: «Писал для денег, пил из славы». Но кажется, уходит мода.