Все свободны
В новом сериале «Заложник» от «Кинопоиска» успешный московский брокер (Максим Матвеев) отправляется в Сирию, чтобы спасти похищенную сестру, но сам попадает в плен и начинает работать на боевика Саида (ливанский актер Николас Муавад на российской площадке оказался впервые). Чтобы не путаться в показаниях, о пережитом опыте «Сноб» поговорил с актерами по отдельности.
Для съемок в «Заложнике» Максим Матвеев примерял накладную бороду в заброшенной казарме, а к своему возвращению в театр до сих пор привыкает петь. «Сноб» узнал у актера, как он «пробует» режиссеров, почему так часто спасает «экранных» сестер и зачем ему понадобился собственный ювелирный бренд.
Максим, скажи честно, ты в заложниках у «Кинопоиска»?
(Смеется.) Нет, заложником я себя не ощущаю. Скорее соучастником и партнером.
Расскажи, как ты оказался в «Заложнике».
«Впрыгнуть» в историю с «Заложником» мы впервые попробовали шесть лет назад, во время съемок «Шерлока в России». Александра Ремизова пришла с этой идеей, и мы решили сделать тизер. Мне нужно было изобразить человека, прошедшего через какие-то сложные жизненные перипетии, оказавшегося в плену. И у него должна была быть борода. Но у Шерлока бороды не было…
Пришлось наклеивать?
Да, во время перерыва от основных съемок попросили гримера сделать постиж. Мне наклеили большую бороду, парик, одели меня в какое-то балахонистое тряпье — его нам подобрал костюмер. Снимали тогда в Кронштадте, там были заброшенные казармы, очень фактурные, и в один из перерывов мы записали небольшой фрагмент того, что потом стало «Заложником».
Как тебе тогда ставили задачу?
Мой герой, человек достаточно обеспеченный, попал в плен — его взяли в заложники. На тот момент мы еще не знали, как история будет развиваться, но обстоятельства и некоторые художественные решения пришли уже тогда. Например, меня снимали «через» ноги человека, который моего героя держит в плену. Фотографии с тех съемок недавно выкладывали, и я увидел, что мизансцена с первых проб в сериале повторена. Ну, с поправкой на другую локацию. За эти шесть лет «Заложник» почти не изменился.
Почему «почти»?
Сначала у моего героя не было сестры, которую похищают.
На твоей странице в «Кинопоиске» уже обозначена будущая роль в сериале «Пранкер» — там у тебя тоже воруют сестру. Это что такое началось?
(Смеется.) Я об этом не думал. Мне просто любопытно разбираться во взаимоотношениях персонажей, когда они не завязаны на любви и сексе. Очень интересно исследовать эту родственность. И в «Пранкере», мне кажется, это тоже получилось сделать. Фабулы в целом могут быть похожи: для меня главное, чтобы задачи, характеры и темы моих персонажей были разными.
На что ты оглядывался, когда придумывал своего «заложника»?
Я вспоминал «Кавказского пленника», фильм с Бодровым и Меньшиковым. Вспоминал, но ни в коем случае не смотрел, чтобы не попасть под влияние. Когда я его впервые увидел, он произвел сильнейшее впечатление. И очень трушно смотрится до сих пор. Просто я слишком «цепкий»: могу начать перефразировать то, что вижу, зеркалить артистов, а это нехорошо. Решил «поиграться» самостоятельно.
Меня позабавила сцена, где твой герой, «взрослея», удаляет Warf ace. Тебя на съемках заставляли играть в Warf ace?
Не заставляли. Все-таки это кино не про геймера, да и я в свое время уже наигрался. И в «Заложнике», кстати, другая игра была изначально.
Call of Duty?
Что-то вроде, да. В игру я глубоко не погружался. Эта сцена же имеет символическое значение: удаляя Warface, мой герой прерывает взаимодействие со своим прежним привычным миром, которое он осуществлял через чат игры. И для него это очень серьезное решение.
После ухода из театра ты говорил, что кино заменило сцену благодаря ролям, которые предлагают играть. Теперь ты возвращаешься в театр. Все-таки надоело спасать сестру?
(Смеется.) Не сказал бы, что надоело, но, наверное, такая взаимосвязь есть. Я просто дождался того материала, который был мне необходим. И творчески, и человечески.
Что за материал?
«Трехгрошовая опера» Бертольта Брехта. Очень насущная вещь. Брехт писал о пороках общества, в котором сам тогда находился, но у подобных классических произведений есть прекрасное свойство — оставаться актуальными всегда. Здесь именно такой случай. Злободневно, провокативно — и ни одного положительного персонажа.
Кто ставит?
Евгений Писарев, это его давнишняя мечта: «Трехгрошовую оперу» впервые в России поставили на сцене Камерного театра, предшественника Театра имени Пушкина, и вот теперь она вернется на Тверской бульвар. У нас уже прошел десятидневный блок репетиций, летом будет еще один, а потом с августа по вторую половину сентября уже плотно займемся выпуском. Это, кроме прочего, музыкальная история: только там не песни, а «зонги», как Брехт их назвал.
Легко было запеть?
Первое время я чувствовал чисто физическое сопротивление. Я же никогда не занимался вокалом, не пользовался этим средством выразительности…
А в «Стилягах»?
Там, если правильно помню, был микс: где-то пел я, где-то — не я. Но это все равно другая история. Режим вокального существования на сцене совсем иной. Это отдельная сфера, которая мне, честно говоря, не очень близка. По крайней мере, была. И до сих пор мне трудно представить, чтобы я прямо сейчас, например, встал перед тобой и сказал: «Да ну его, этот разговор. Давай я тебе лучше спою!»
Тема этого номера «Сноба» — прогресс. Пытался понять когда-нибудь, как тебя как актера воспринимали раньше и как стали воспринимать сейчас?
Сперва это все равно было попадание в амплуа: герой-любовник, симпатичный парень, который может сыграть (плюс-минус) романтически-комедийную структуру. Потом я стал часто сниматься в студенческих короткометражках, где обстоятельства не так сковывали, можно было предложить свое видение персонажа. Специально старался пробовать то, чего мне индустрия не предлагала. А потом, слава Богу — или прозорливости режиссера, появился качественно другой материал, который мне подарил совершенно иную характерность, новые задачи…
Это после работы с Тодоровским?
Тодоровский был первым, да. С ним я кайфовал — от сложности процесса, от профессионализма режиссера и всех причастных. А вот после «Стиляг» было самое сложное время, потому что предлагать стали…
…то же самое?
Но меньше по масштабу и смыслу. И в какой-то момент я поверил, что других предложений больше не будет. Цеплялся за более или менее хорошие роли из того, что приходило: в основном это была какая-то сериальная любовная история. А потом вдруг раз — и бандитская. Вроде бы и другую сторону можно показать, но играть просили все то же самое. И я в этом смысле понимаю индустрию того времени: людям нужны были гарантии. Никто не хотел рисковать. Потом появился интернет — и все изменилось.
Каким образом?
Амплуа стали стираться. С обилием информации пришло понимание, что человек с определенной внешностью может играть разные характеры. Примеры были перед глазами, можно было найти и посмотреть. Стали предлагать другой материал — маньяков, скажем. Таких персонажей, которые психически неустойчивы, нестабильны. Тот же Ставрогин прекрасный. Чтобы его сыграть, я ездил в Белые Столбы, общался с людьми, подверженными определенным заболеваниям. Мне начали открываться новые грани меня самого. Обилие информации уже не давало индустрии застаиваться, застревать в своих паттернах, не обновлять их. Зрителю нужны были новые сюжеты — и новые герои.