Нескучный РАМТ
В этом году у Алексея Бородина юбилей — 85 лет. Почти 46 лет он руководит Российским академическим молодежным театром. «Сноб» поговорил с режиссером о техническом прогрессе, театральных экспериментах, Марине Брусникиной, передаче власти и о том, как идеи озаряют, беспокоят, нервируют и «ударяют прямо в голову»
Вы давно в РАМТе, до этого возглавляли Кировский ТЮЗ — за это время театральная машинерия очень сильно изменилась. Как вам кажется, достижения технического прогресса положительно сказываются на театральной индустрии?
Все зависит от того, как эти достижения использовать, какую задачу ставит перед собой постановщик. Если это просто демонстрация доступных средств, которая перекрывает все другое, что есть в театре, тогда скорее я оценю со знаком минус. Но, безусловно, то, как за это время изменились возможности театрального света и звука, это счастье для режиссера. Я стремлюсь использовать новшества, вплетать их в ткань спектакля так, чтобы это не нарушало художественной целостности.
Кажется, что вы одним из первых поменяли местами сцену и зрительный зал (спектакль «Лоренцаччо», 2001 год), а сейчас это уже ни для кого не новость. Вы открывали новые или забытые имена (например, открыли для российского зрителя Тома Стоппарда), в последней вашей премьере «Игра интересов» соединили две на первый взгляд несовместимые пьесы — окопную драму времен Первой мировой войны и испанский фарс. Откуда эта тяга к экспериментам?
С каждым новым спектаклем я все начинаю с нуля. Мне кажется важным не тащить из прошлого уже опробованные приемы, а постоянно стремиться к обновлению. Вообще, обновление — важнейшее качество в жизни человека. Я изобретаю что-то новое не из любопытства и интереса, это всегда связано с каким-то творческим импульсом. Когда-то у нас был спектакль на нашей парадной лестнице — «Береника» по Жану Расину. Это классицистическая пьеса, и наша лестница давала большие возможности для режиссерской фантазии: вначале зрители сидели внизу, потом мы их пересаживали, и они смотрели на происходящее сбоку, а в финале — сверху. С одной стороны, это играло важную смысловую роль — бесконечное восхождение, попытка дотянуться до той высоты, к которой стремились герои, с другой — это было интересное освоение пространства. Мы долгое время работали вместе с моим другом и соратником художником Станиславом Бенедиктовым — удивительный у нас был творческий союз. Даже под сценой играли спектакль по пьесе Шварца «Одна ночь» о блокаде Ленинграда (не только действие происходило под сценой, но и зрители там находились). К сожалению, Станислав ушел из жизни — огромная потеря.
Впрочем, мы и сейчас стараемся не ограничивать себя в сценографической фантазии, благо здание нашего театра позволяет экспериментировать.
А с Максимом Обрезковым у вас такое же взаимопонимание?
С Максимом мы сделали уже два спектакля — «Усадьбу Ланиных» и «Игру интересов», и да, мы с ним отлично сработались. Сценографические решения придумываем вместе. Но воспроизведение на сцене фасада здания РАМТа (в «Усадьбе Ланиных») — идея как раз Максима. Я сказал ему, что, помимо всего прочего, спектакль должен быть и про наш театр. Когда он показал эскизы, я был восхищен, как это смело, красиво и содержательно.
Премьера этого года в вашей постановке — спектакль «Игра интересов» — соединение двух пьес, собственно «Игры интересов» нобелевского лауреата Хасинто Бенавенте и драмы «Конец пути» английского драматурга Роберта Шериффа. Обе пьесы малоизвестны российскому зрителю. Как вы нашли этот материал?
Внезапно. Я про обе пьесы слышал, а вот прочел лишь прошлым летом. Решил, что и та и другая интересны. Можно поставить «Игру интересов»? Можно. А «Конец пути»? Тоже можно. И вдруг в буквальном смысле слова озарение. Удар по голове. Их надо делать вместе. И тут же пришло решение спектакля.