Михаил Левантовский. Времена смеха
Поэт и писатель Михаил Левантовский отправился на поиски смеха и нашел его в солнечных пятнах, эклерах, щенках самоеда, ведре окрошки и чечевице — читайте его рассказ, написанный специально для этого номера
1
Я достиг прогресса в одном важном, но глупеньком деле: мне так нравится твой смех, что я ищу его во всем, что вижу и слышу. Везде и повсюду. И вот наблюдения по этому поводу.
Первой будет история про случайно солнечное утро в феврале. Начать ее стоит с того, что зима в Петербурге — двойная зима. Везде обычная, а здесь помноженная на два. Как двойные диоптрии или двойные окна, только двойная зима. Или, может, даже полуторная. Потому и солнечное утро в феврале — случайно солнечное. Редкое.
Я проснулся от странного звука: не то шелест, не то шепот. Привычно темная комната оказалась непривычно светлой, и трудно было понять почему.
Оказалось, что это никакой не шелест, а игра воображения спросонья. Ведь так часто бывает, что, когда взрослый, крепко спавший человек вдруг просыпается, а главное — просыпается приятно и свежо, его может удивить что угодно, как ребенка. Вообще мне кажется, что все органы чувств, и известные науке, и скрытые, метафизические, словно обновляются во сне, и в момент, когда глаза открываются, человек как будто чувствует все по-новому, как если бы чуть-чуть родился заново. Это чувство короткое и недолгое, но именно в нем происходит нечто волшебное: любая мелочь кажется чудом. И то, как ты лежишь, и то, как расставлена мебель, и то, как ты дышишь или вдруг, например, ни с того ни с сего чихнешь, — все на короткий миг наполняется тайным смыслом, который вот-вот ускользнет окончательно, сожмется в точку и исчезнет, оставляя только новый день и трезвое, рациональное понимание: утро как утро, надо вставать, заправлять постель, делать зарядку, жить жизнь. И вот уже забываешь, что там было во сне, и что казалось, что мерещилось, когда только проснулся.
Тем утром я увидел на стене солнечные пятна. Подумал: ничего себе. Солнечные зайчики. И тут же подумал: а почему зайчики? Почему эти блики и отсветы не назвали, например, солнечными тетеревами или муравьишками.
Но кем бы они ни были, пятна были так хороши, и от них было настолько радостно и звонко, что захотелось их поймать, как дети ловят жука в спичечный коробок. Насаются с ним, иногда заглядывают внутрь — шевелится! А когда не шевелится, встряхивают коробок и пугаются, если внутри не шебуршит. Пугаются, вдруг задохнулся, и отпускают жука. Тот притворяется неживым, какое-то время лежит неподвижно, поджав лапки, а потом уползает, причем как-то нелепо, будто забыл, как ходить, как передвигаться. Будто говорит: у меня из-за вас, дурацкие дети, конечности затекли и глазики ослепли. Но я пойду. Но вы так, пожалуйста, больше не делайте.
У меня не было спичечного коробка. Можно было только разве что накинуть на стену одеяло. Выждать момент, задержать дыхание, вскочить и схватить светлое пятно, а потом поселить его в пододеяльнике или сделать для него шалаш из покрывал и подушек. Но непременно затем отпустить.
Когда случайным зимним утром в Петербурге стоит ясная погода, это чувствуется как твой смех.
Вторая история в деле моих глупеньких поисков связана с шероховатостью.
Все, что немного неровно, очаровывает больше, чем то, что ровно, симметрично, параллельно. В этом смысле прекрасно смотреть разве что на заснеженное поле или, допустим, на замерзший залив. Но и с ними все непросто — нет-нет да захочется, чтобы из бесконечного сугроба вдруг торчала какая-то ветка. Или чтобы на льду по явился рыбак. Очень хочется однажды познакомиться с таким рыбаком, поговорить с ним и попросить посидеть на его складном стульчике. Можно даже без удочки и без лунки, просто посидеть на стульчике. Хорошо бы еще, конечно, и одеться как рыбак, в толстенные штаны, пузатый пуховик с капюшоном, рукавицы. Шарфом еще замотаться по самые брови. Но это дело зимних рыбаков, а мое дело — любоваться белым безмолвием и ждать, что что-нибудь, хоть что-нибудь в этом безмолвии появится.
Я пою благодарность шероховатостям. Так случилось зимой, на прогулке к буддистскому дацану. Он называется Гунзэчойнэй. Каждый раз, вспоминая это название, представляю его как имя пастуха, встреченного в степи, где я отбился от экспедиции, без еды и воды, и Гунзэчойнэй показал дорогу: тебе вон туда. Пошел, куда показала рука, и правда, вон они, наши ребята, и в животе запрыгало и задергалось — живой, живой, не пропал. Повернулся назад, чтобы поблагодарить Гунзэчойнэя, чтобы, может, подарить ему бинокль, а его нет.
Во дворе петербургского дацана есть такая конструкция — барабаны хурдэ. Их нужно крутить. Ряд хурдэ, если посмотреть сверху, стоит в форме буквы «П», этакого заборчика. Букву «П» (опять же, если смотреть сверху) нужно обходить по часовой стрелке и, вытянув руку, крутить штуки, установленные на столбах «заборчика». Внутри продолговатых вертикальных барабанов спрятаны молитвы буддистов. Считается, что каждый поворот хурдэ умножает молитвы.
Так вот, все они крутятся легко и плавно, достаточно толкнуть ладонью, не останавливаясь и шагая дальше, но один из барабанов замыкает. Раскручивается с натугой, с трудом и делает один-два оборота, тогда как другие, что были перед ним, продолжают крутиться. И в этом состоит очарование шероховатости. Все вертятся, а один тормозит.
Скоро я пойду с прогулки обратно домой, забуду о хурдэ и Гунзэчойнэе, встреченном в степи, а потом вспомню про дацан через год. Но этот трудный барабан, и все они вместе — тоже твой смех. Он прерывист. Он не линия, он пунктир.
2
Я достиг прогресса в одном важном, но глупеньком деле: мне так нравится твой смех, что я ищу его во всем, что вижу и слышу. Везде и повсюду. И вот еще кое-какие наблюдения по этому поводу.
Есть любовь. А есть любови, и они — тоже любовь, просто они ее дети, они ее эхо. Любовь — алфавит, а любови — буквы алфавита. Одна из таких букв для меня — помыть в апреле окна. Сколько пыли, сколько грязи, сколько копоти и подтеков накопилось на них за зиму, мама дорогая! Страшно посмотреть. Первые дни синего неба и медленных облаков сначала стыдят, а потом подсказывают: смотри, нам легко, и тебе тоже легко, просто возьми уже и помой эти чертовы окна, давай смотреть друг на друга, давай вообще уже распечатаем рамы и откроем, и не будем закрывать, и снова поспим в студеной комнате, пока еще под теплым одеялом, но чтобы ночью мерзнуть, кутаться, дышать, как не дышалось, а утром продрогнуть и подумать, что, наверное, совсем уж нараспашку открывать еще рано, хотя, кому мы врем, хорошо ведь, ну хорошо же.