Любовный сонет, или четырнадцать историй любви
Когда-то, выполняя зачетную работу по античной литературе, мой студент восторженно заметил в финале сочинения: «Мне кажется, что Гомер писал “Одиссею” только для меня!» А когда пришло время «Медеи» Еврипида, одна студентка после бессонной ночи, проведенной в обнимку с любовной трагедией, с горечью воскликнула, войдя в аудиторию: «Не понимаю я Медею! Как же можно было из-за Ясона такое совершить!»
И столько в этих признаниях было жаркого, личного чувства, что мне было даже как-то неловко остужать этот пыл, снижать температуру восприятия, прикладывая к разгоряченному сердцу в качестве жаропонижающего лед отстраненности от художественного текста. Это «обжигающее» лекарство выписывал хорошим читателям Владимир Набоков, выступая за дистанцию между взрослым читателем и литературным героем. И, кажется, в одном из писем Марина Цветаева ограждала неокрепшее читательское сознание от опасного погружения в воображариум книжного мира, который может затянуть неопытного, нерассуждающего читателя, как крохотный треугольник Саргассова моря, и не вернуть обратно…
Далекое — рядом с тобой, давно
разгаданное — опять темно;
нет смысла, — он есть всегда.
Не знать, а любить это все... И вот,
не мы, а оно нас в себя берет,
уносит с собой. Куда?
Зачем мы читаем? И как мы читаем? Что выносим из чтения на поверхность после всплытия? И о чем таком мог рассказать моему студенту Гомер, что позволило забыть о времени и пространстве, стереть хронотоп, как ластиком, между 20-летним юношей XXI века и стариком-сказителем IX века до нашей эры? О чем? О том, что любимый для любящего может быть берегом и желанной Итакой, что расстояние между двумя людьми в пределах одной комнаты может исчисляться десятилетиями, что переступить порог спальни любимой женщины для мужчины иногда сложнее, чем подняться на Джомолунгму…
Плача, приникнул он к сердцу испытанной, верной супруги.
В радость, увидевши берег, приходят пловцы, на обломке
Судна, разбитого в море грозой Посейдона, носяся
В шуме бунтующих волн, воздымаемых силою бури;
Мало из мутносоленой пучины на твердую землю
Их, утомленных, изъеденных острою влагой, выходит;
Радостно землю объемлют они, избежав потопленья.
Так веселилась она, возвращенным любуясь супругом,
Рук белонежных от шеи его оторвать не имея
Силы.
Литературная память избирательна. Почему мы помним любовный подвиг Орфея, переплывшего воды Стикса ради возвращения Эвридики из мертвых, но забываем жертву Алкесты ради супруга Адмета, сошедшую в царство Аида и потерявшую голос? Почему помним лодку Тристана, в которой он плывет без руля и ветрил навстречу судьбе, по капле сцеженной в чашу с любовным напитком, отравившим жизнь Изольды, но забываем о лодке, в которой лежит влюбленная до смерти в Ланселота Озерного прекрасная леди Элейн, начертавшая на деревянном борту слова собственной эпитафии, таинственнее которых ничего нет для меня в мировой литературе?..
Паутина была сплетена диковинно,
Чары разрушены совершенно,
Приблизься и не бойся, — это я, Леди Шалотт…
Может быть, мы ищем в литературной истории любви спасения? Сияния? Потока света, изливаемого на нас? Крыльев, которые, как Икар, приблизившийся к Солнцу, опаляем в жизни, теряя способность парить…
Но собственных мне было мало крылий;
И тут в мой разум грянул блеск с высот,
Неся свершенье всех его усилий.
Здесь изнемог высокий духа взлет;
Но страсть и волю мне уже стремила,
Как если колесу дан ровный ход,
Любовь, что движет солнце и светила.