Опыт работает против нас: когда наступает самый опасный момент в карьере
Чем больше у человека опыта, тем выше риск, что он начнет воспроизводить старые решения вместо того, чтобы искать новые. Двадцать лет опыта не всегда означают двадцать лет развития. Иногда это один и тот же год, повторенный двадцать раз. Психоаналитический психотерапевт, карьерный и бизнес-стратег Анна Абрамова в колонке для Forbes Life объясняет, каким образом экспертность может превратиться в препятствие для роста и почему руководителям особенно важно сознательно создавать ситуации, в которых они снова становятся новичками.
Момент, когда опыт начинает работать против вас
Десятилетний Остин Набер — действующий рекордсмен мира по сорт-стэкингу, спорту, в котором нужно складывать и разбирать пирамиды из пластиковых стаканчиков на скорость. Тренируется по три-четыре часа в день. Нейробиолог Дэвид Иглмен предложил Наберу посоревноваться с ним самим с надетыми ЭЭГ-шлемами. Иглмен проиграл вчистую. Прибор показал, что у Набера мозг работал в альфа-диапазоне — частоте покоя. У Иглмена, который пытался решить ту же задачу впервые, мозг работал в бета-диапазоне — частоте интенсивного решения проблем.
То есть мозг чемпиона на пике задачи буквально отдыхал. Структура его мозга физически изменилась под повторение одного и того же действия: то, что раньше требовало сознательного усилия, прошилось в подкорку и перестало нагружать кору. На своем поле он не думал. Он функционировал. Это удобно, пока речь о стаканчиках, но становится проблемой, когда речь о человеке, принимающем решения за компанию.
Что на самом деле значит «двадцать лет опыта»
В управленческой риторике опыт — это безусловная ценность. Двадцать лет в индустрии звучит как актив. На деле это нейробиологическое утверждение, и оно не всегда работает в пользу владельца.
Андерс Эрикссон, психолог, чьи исследования стали основой популярного мифа о «10 000 часов до мастерства», много лет настаивал на одной вещи, которую массовая культура благополучно проигнорировала: к экспертизе ведет не повторение, а «deliberate practice» — целенаправленная практика на пределе возможностей, с обратной связью, в зоне дискомфорта, под руководством того, кто видит твои ошибки лучше тебя. «Никакой пользы от механического повторения», — писал Эрикссон. Польза приходит только тогда, когда ты раз за разом подстраиваешь исполнение, чтобы приблизиться к цели, которой пока не достиг.
Без этого режима опыт превращается в накопление одинаковых повторений. Двадцать лет в одной роли — это, возможно, один год роста, повторенный двадцать раз.
Проблема в том, что профессиональная среда устроена ровно наоборот. Чем выше человек поднимается, тем меньше у него обратной связи, выходящей за рамки вежливости. Тем реже его ставят в условия, где он не лучший в комнате. Тем меньше ситуаций, в которых ему нужно реально напрягаться. Карьера, выстроенная как успех, постепенно отключает все механизмы, благодаря которым этот успех был возможен.
Когнитивный резерв как ловушка
В нейронауке есть концепция, которая описывает этот сюжет с неожиданной стороны. Яков Стерн из Колумбийского университета десятилетиями исследует когнитивный резерв — способность мозга компенсировать повреждения за счет более развитых нейронных сетей, опыта, образования, сложности профессиональной деятельности. Резерв — это запас прочности, который позволяет дольше функционировать на разваливающемся аппаратном обеспечении.
Цифры из лонгитюдных исследований Стерна звучат комплиментарно для эксперта. Среди пожилых людей, которые так и не заболели деменцией, каждый дополнительный балл по шкале когнитивной активности (чтение, обучение, сложная работа) снижает скорость возрастного когнитивного спада на 52%.Около трети пожилых, у которых при жизни не было никаких признаков когнитивных нарушений, при вскрытии обнаруживают полную патологическую картину болезни Альцгеймера. Их мозг работал нормально на разваленной ткани — за счет резерва.
Это утешительная половина истории. Вот неутешительная. У тех, кто все-таки заболел, после постановки диагноза скорость снижения функции увеличивается на 42% за каждый балл когнитивной активности. То есть высокий резерв сначала маскирует деградацию, а потом — когда компенсаторных ресурсов уже не хватает — система схлопывается обвалом.
Мы не утверждаем, что в кабинетах руководителей идет нейродегенерация. Стерн исследовал старение и болезнь Альцгеймера, не корпоративную жизнь. Но механизм компенсации — это универсальная конструкция, и она описывает не только мозг. Она описывает любую систему, в которой накопленный ресурс позволяет долго маскировать ухудшение, а потом проявляется обвалом. И этот же механизм работает в управленческой реальности.