Трансцензус
Ни единая пылинка не сдвигается в окружающем нас мироздании.
Однако у Герды для нас есть сюрприз.
Она поднимает ладонь:
— Полное слияние!
Голос так зво́нок, что кажется — от него вздрагивает вся необозримая темнота.
Феб, что удивительно, медлит пару секунд.
Правда, пара секунд это для нас, а для него, вероятно, месяцы или даже годы. За это время можно просчитать тысячи вариантов.
— Мадам, слишком рискованно. Подчёркиваю: и для меня — тоже…
Впервые чувствуется в нём какая-то неуверенность.
Герда тем не менее непреклонна.
— По протоколу в данном случае решение принимаю я.
— Да, мадам, — опять помедлив, соглашается Феб.
— Тогда — полное слияние! Это приказ!
Мир выворачивается наизнанку. Тьма начинает светиться светло-серым, туманным, обволакивающим свечением. Так могли бы, испуская энергию, сиять мириады элементарных частиц. И в этом сером пространстве тихо зажигаются звёзды, но не белые, как следовало бы ожидать, а непроницаемо чёрные, испускающие невидимый, но, по ощущениям, чёрно-угольный свет.
От его режущего напора слезятся глаза.
Прокатывается фиолетовая волна — вероятно, вспыхнул сапфир, пусть он сейчас в другом измерении, и я неожиданно чувствую то, что можно выразить фразой, если не ошибаюсь, из Гоголя (его я тоже читал): «Вдруг стало видно во все стороны света».
Это Феб — нам открываются его знания и возможности.
Волна между тем выстилает перед нами дорогу из чёрных звёзд.
Я ступаю на неё вслед за Гердой.
Она идёт прямая, вся выточенная из ненависти, каждым шагом своим презирая тот мир, что остался где-то далеко позади.
— Работаем! — провозглашает она. — Шаймира, Антон, держите картинку! Роман, приготовиться, начинаем развёртку! Преобразование Лежандра, то же, что в прошлый раз…
Серый туман впереди клубится. Он сгущается, собираясь в мягкие комковатые образования. Комки эти, в свою очередь, слипаясь друг с другом, образуют фигуры с колеблющимися причудливыми очертаниями. Проступает в них что-то знакомое: «крокодил», которого Герда изучала позавчера, и одновременно система уравнений Джиллса и Холленберга для циркуляций в застойных зонах.
У меня начинается апофения: «крокодил» обретает звероватую, гиперреалистическую вещественность — покрывается пластинками панциря, растопыривает когтистые лапы, открывает тёмные, непроницаемо-задумчивые глаза. Мерно, словно «дворник» по стеклу машины, ходит из стороны в сторону гребенчатый хвост.
Герда, не оборачиваясь, говорит:
— Молодец! Молодец!.. Теперь — отпусти…
Я как бы отталкиваю изображение. А Герда, напротив, как бы подхватывает его и начинает водить по воздуху поднятыми ладонями. Она словно чертит таинственные иероглифы, произнося заклинание на древнем иератическом языке. И вдруг становится видно, что «крокодил» состоит не из бугорчиков и пластинок, а из сложноподчинённых уравнений и формул, испещрённых непонятными математическими значками.
Впрочем, почему непонятными? Интуитивно я прозреваю, какой они несут в себе смысл. Я прозреваю это сознанием Герды, которая сейчас является частью меня. Или, скорее, тем целым, куда включены и Шаймира, и Маша, и Роман, и Эльдар. И даже Феб, не воплощённый зримо, но проникающий в нас из электронных сетей.
Это и есть слияние. Это и есть трансцензус, который возносит нас на уровень трансперсонального бытия!
И ещё я понимаю, чем Герда сейчас занимается. Эйнштейн в своё время задал любопытный вопрос: почему математика, чисто абстрактная дисциплина, где просто одни уравнения выводятся из других, находит себе соответствие в физическом мире?
Уиллер в монографии о гравитации написал, что через сорок лет уравнения Шварцшильда оказались чрезвычайно полезными для исчисления параметров чёрных дыр. Всё правильно, вот только ни о каких чёрных дырах он тогда понятия не имел: коллапсары были открыты лишь спустя сорок лет.
Или аналогично — геометрия Римана, неевклидова геометрия, геометрия искривлённых пространств, где параллельные линии пересекаются, их даже может не быть вообще. Казалось бы — чисто абстрактные построения. А через полвека выяснилось, что они соответствуют общей теории относительности.
«Мир вероятностен, — объясняла мне Герда. — Он может существовать в сходных, но отличающихся конфигурациях. Исчисляя мир, мы утверждаем одну из них и таким образом онтологизируем нашу реальность. Замечу: это не есть объективный идеализм. У Платона эйдосы уже сформированы, вечны и неизменны, а здесь они находятся в неопределённом статусе. Какая версия будет реализована, во многом зависит от нас. — И добавляла, по-моему, кого-то цитируя. — Всякая развитая технология поначалу неотличима от магии. Обычному человеку она кажется волшебством».
Именно волшебство и происходит сейчас на наших глазах. «Крокодил» раздувается, словно в него закачивают тугой воздух. Уравнения расходятся, обнаруживая между провалами серую пустоту. При этом они как-то укорачиваются, плотнеют, меняют цветность: математические значки в них загораются то красными, то синими, то зелёными переливами. Соответственно меняется и их содержание.
А затем «крокодил» медленно и мягко взрывается — совершенно беззвучно, как иногда от порыва ветра взрываются облака. В тумане образуется нечто вроде промоины, в ракурсе сверху и сбоку становится виден город, придавленный войлоком тёмных небес. Это, разумеется, Петербург, я узнаю и водную ленту Невы, и одинокий шпиль Петропавловской крепости. И всё это бесцветное, как на гравюре, густо заштрихованное линиями дождя.
— Держи картинку, — напоминает мне Герда. — Шаймира! Ты где там, уснула? Дай хоть какой-нибудь цвет!..
— Я пробую, — доносится голос Шаймиры.
Невнятно, откуда-то издалека.
На шпиле крепости проступает тусклая бронза, края грозового войлока опоясывает чёрная непроницаемая кайма. Заметно, что она монотонно вращается, и этим массивным вращением втягиваются в неё нагромождения туч.
Получается нечто вроде воронки.
Или, на языке топологии, — тор, непрерывная кольцевая структура, я понимаю это опять-таки сознанием Герды. Причём вращение его замедляется; вероятно, к работе по преобразованию подключился Роман, — грозовые края тора смыкаются. Капля, в которую он превращается, набухает нижним своим концом и вдруг стекает, одновременно обесцвечиваясь, испаряясь, прихватывая соприкасающиеся с ней облачные лохмы дождей.
Лопнувшей плёночкой расползается серая мгла, и в просвет, становящийся всё шире и шире, бьёт горячий солнечный свет.
Он такой яркий, что я зажмуриваюсь.
Чистого солнца я не видел уже несколько месяцев.
Но главное, что в ослепительной подсветке становятся заметны полупрозрачные белёсые нити, как паутина, протянутые к нам откуда-то издалека. Мы висим на них в пустоте — мошки, уловленные невидимым пауком.
— Работаем! Работаем!.. — кричит Герда.
И я опять прозреваю, что она делает.
Ещё в машине, когда мы возвращались из ТРК, Герда, понизив голос, сказала, что основная трудность, которая нам предстоит, — вовсе не разрушение цикла дождей, а деинсталляция Феба.