Сложность выбора, вечная молодость и бремя свободы
Что думают психологи об эпидемии одиночества
Соцсети переполнены видео об одиночестве, охватившем мир. Новые поколения (возможно, скорее по привычке) обвиняют в том, что они не умеют строить отношений — ни романтических, ни дружеских, и все это удачно списывается на уход в онлайн и травму от ковидной изоляции.
Мы попытались для начала приземлить эту волну пессимизма на статистику. По данным Росстата, в 1950 году на 1000 человек было 12 браков и меньше одного развода. С тех пор ситуация изменилась кардинально, сейчас на 1000 человек браков в два раза меньше, то есть шесть — шесть с половиной, а разводов четыре (см. график 1). Получается, что действительно две трети браков заканчиваются разводами. Но это еще не все. Известно, что средний возраст вступления в брак сильно сдвинулся вверх. Раньше половина людей, даже, наверное, 60%, вступали в брак еще до 24 лет. Сейчас среди молодых людей до 24 лет в брак вступает едва ли пятая часть. При этом треть девушек все-таки до 24 лет успевает выйти замуж — видимо, за партнеров, которые старше них (см. графики 2 и 3). Статистика рождаемости всем известна и тоже не добавляет оптимизма.
Однако есть еще и личные наблюдения — и вот с ними понятие «эпидемия одиночества» не очень бьется. Подростки по-прежнему заводят друзей и романтические отношения, кто-то лучше, кто-то хуже.
Так в чем проблема — в том, что «эпидемия одиночества» просто хайповая тема или близкие отношения и брак действительно ускользают от современного человека, как бы он ни пытался к ним приблизиться? Со всеми этими вопросами мы обратились к Евгении Смоленской, клиническому психологу, семейному и когнитивно-поведенческому терапевту.
Евгения Обухова: Так есть эпидемия одиночества или нет?
Евгения Смоленская: Готовясь к нашей встрече, я нашла исследование Gallup 2023 года, 142 страны, около 150 тысяч человек было опрошено. В России удалось аж три тысячи опросить. И мы по этой статистике смотримся очень хорошо. Мы довольно много общаемся с людьми, и по «чувству одиночества» у нас очень невысокие цифры — восемь процентов. В среднем в мире 24 процента.
Другой параметр — чувство связанности. 72 процента в среднем в мире чувствуют себя связанными с другими людьми: они довольно часто общаются с соседями, с коллегами, с незнакомцами.
И есть у нас третий критерий — это количество домохозяйств, состоящих из одного человека. Вот тут статистика нам действительно показывает, что этот тренд растет в экономически развитых странах. В Скандинавии и Германии уже более 40 процентов домохозяйств состоят из одного человека. В России таких домохозяйств четверть, но в Москве и в Питере уже 30 процентов.
То есть у нас есть разные показатели, по которым мы можем мерить одиночество. Свести их вместе пока сложно. Но международные органы, которые отслеживают этот феномен, считают, что в мире эпидемия. В разных странах заведены даже какие-то программы, которые помогают преодолевать одиночество.
Петр Скоробогатый: А вы как оцениваете? Есть эта проблема?
Е. С.: Я была приятно поражена, что в России люди часто чувствуют себя взаимосвязанными, и мы находимся среди благополучных стран по «ощущению одиночества». У нас очень мало людей чувствуют себя одинокими. Как, кстати, и в Западной Европе, где много одиночных домохозяйств.
Моя личная выборка скорее искаженная, потому что к психотерапевтам приходят люди, которые страдают и хотят что-то изменить. Надо смотреть на каждую историю. Кому-то очень нравится жить одному, но при этом он чувствует себя одиноким периодически. Кто-то живет вместе и чувствует себя одиноким. Кто-то очень общительный в жизни и, наоборот, хочет дома вечером остаться один и никаких обязательств, никакого интенсивного контакта не иметь. Это каждый раз очень индивидуальная история.
Е. О.: Если мы посмотрим на отношения как на феномен, что изменилось с 1950-х, периода «до разводов», с точки зрения построения отношений и самоощущения себя в мире, в том числе как одинокого человека?
Е. С.: Ценности меняются. Картинка становится более сложной. Если в середине прошлого века реализация себя в семье была одной из важнейших ценностей, то сейчас это далеко не так. Однако мы такой биологический вид, нам важны отношения. Люди переживают, если чувствуют себя ненужными, одинокими — в смысле, им не с кем поговорить, не на кого опереться, получить поддержку.
Для женщин, наверное, более важно себя в социальном плане реализовывать как жену и мать. Их субъективное переживаемое благополучие зависит в большей мере от того, есть ли у них отношения, дети, семья. Официально она зарегистрирована или нет — уже вопрос второй. Для мужчин, рискну предположить, все-таки в большей степени субъективное чувство благополучия зависит от реализованности во внешнем контуре: карьера, успешность.
Но теперь женщины как будто на шпагате сидят. С одной стороны, у них сохраняется потребность в серьезных отношениях. Но с другой стороны, у них повысились требования к ним; традиционные ценности уходят, ну не то что на второй план, но становятся «через запятую», плюс женщины сами теперь справляются со многими практическими задачами — заработать и так далее. Можно и ребенка самостоятельно завести, можно и мужчин менять. И им трудно найти кандидатов, которые соответствовали бы их ожиданиям. И тут еще выяснилось, что и мужчина теперь не столь заинтересован в отношениях. Ему теперь тоже проще одному со многих точек зрения. Появляется много вариантов отношений. Вот есть серийная моногамия, термин довольно новый.
В кабинетах у психотерапевтов эта драма противоречивых запросов разворачивается в полной мере.
П. С.: А серийная моногамия — это плохо? С психологической точки зрения это характеризует человека как недостаточно устойчивого?
Е. С.: У психологов вообще не принято искать виновного или невиновного и определять что-либо как хорошее-плохое. Это, скорее, просто отражает социальный феномен. Вот люди не живут теперь преимущественно всю жизнь вместе с одним человеком. Хотя раньше считалось по умолчанию: мы в отношениях или, тем более, я в браке, и это означает, что мы вместе навсегда и еще и сексуально моногамны.
Общество, безусловно, в воздухе «развешивало» ценности брака. Если ты без брака, без отношений — значит, не совсем полноценный. Брак тебе давал смысл, статус, взрослость, к тебе прислушиваются, ты сам себя начинаешь уважать. И эта штука присваивалась, интернализировалась. Обществу не надо давить, ты сам чувствуешь, что не соответствуешь какому-то общепринятому стандарту.
У психологов есть такой термин: «схема дефективности». Тебе не надо сообщать, что с тобой что-то не так, — ты так чувствуешь. Если я в отношениях — я «норм», если я вне отношений, особенно для женщин, — со мной что-то не так, меня не выбрали. Я дефективный, поломанный, мне надо себя улучшить, помолодеть, похудеть, еще что-то сделать. И тогда все будет хорошо.
Так вот, эта норма, наверное, уходит постепенно в прошлое.
Дилемма спроса и предложения
Е. О.: Тогда на чем основывается факт, что для женщин все еще важно социально реализовываться в качестве жены и матери? Неужели дело в биологии?
Е. С.: Это сложный вопрос, а в исследованиях, как известно, можно найти доказательства примерно любым, даже противоположным утверждениям. Есть такая часть антропологии, которая изучает сексуальность, отношения. И там одна из теорий говорит, что, да, женщины эволюционно были сформированы под произведение потомства. И это определяет то, как они строят отношения, тот факт, что отношения для них более важны. Вырастить ребенка одной очень тяжело, практически нереально. От того, какие у тебя отношения с подружками по стае и как ты выстраиваешь взаимообмен, в том числе с самцами, зависит многое. Для самки-женщины было важно быть выбранной, произвести потомство, ее жизнь крутилась вокруг этого, ее успешность, ее отбор происходил в том числе по этому критерию. И эта штука осталась.