«Много вижу вокруг себя театра не просто плохого, но нечестного»
Режиссер Евгений Писарев о Брехте, успехе и новом поколении
Московский Театр имени Пушкина открывает сезон премьерой спектакля в постановке Евгения Писарева. Об «Опере нищих» по «Трехгрошовой опере» Бертольта Брехта и Курта Вайля, о судьбе театра, современных зрителях и театральной педагогике с художественным руководителем одного из самых успешных столичных театров поговорила Эсфирь Штейнбок.
«Мое полудетское сознание потряс этот спектакль»
— У вас мечта такая была — поставить «Трехгрошовую оперу»?
— Так получилось, что первым музыкальным спектаклем, который я увидел в своей жизни, была «Трехгрошовая опера» в Театре сатиры с Андреем Мироновым в роли Мэкки-Ножа. Мое тогда еще полудетское сознание потряс этот спектакль. И потому, что драматические артисты не только играли, но и пели. И потому, что на сцене происходило что‑то веселое и заводное, но при этом мрачное и даже страшное. Мне кажется, советские артисты тогда и сами не вполне понимали жанр и смысл этого великого произведения. Так или иначе, но потом «Трехгрошовая опера» меня как‑то преследовала — и в наших театрах, и в Берлине, и даже на Бродвее смотрел. К тому же ведь заканчиваются авторские права…
— Да, это большое событие в театральном мире. В этом году 70 лет со дня смерти Брехта — он становится, так сказать, общедоступным достоянием человечества. Наследники теряют отчисления, а театры всего мира ждут не дождутся этого момента, потому что брехтовские правообладатели всегда были капризными и не разрешали ничего менять.
— Уверен, что сейчас многие будут обращаться к пьесам Брехта. Поэтому я на всякий случай объявил, что буду ставить «Трехгрошовую», еще два года назад — можно сказать, чтобы отпугнуть возможных конкурентов. Кроме того, посмотрев огромное количество постановок по этой пьесе, я всегда чувствовал, что мне в них чего‑то не хватает. Часто спектакли «съезжают» в некую социальную агитку: вроде как «вы нам дам дайте пожрать вдоволь, а уж потом учите, как честно жить». А ведь Брехт вовсе не был на стороне так называемых неимущих. Он вообще‑то по природе своей был социальным пессимистом, от любой общности людей был далеко не в восторге.
— Многие акценты смыслов еще зависят от перевода.
— Мы не используем знакомые переводы. Сначала сделали подстрочник с немецкого, а потом драматург Сергей Плотов его оформил в сценическую версию. Ведь есть очень много позднейших редакций пьесы и музыки — особенно это касается зонгов, но не только их. Мы старались вернуться к самому первому варианту, тому, который был на берлинской премьере в 1928 году.
— Кстати, первым в Советском Союзе «Трехгрошовую оперу» поставил в Камерном театре Александр Таиров — то есть на той же сцене фактически, где вы сейчас репетируете…
— Да, и это для меня был тоже один из мотивов. Таиров, как и Луначарский, видел премьеру в Берлине. Спектакль ему не понравился, а пьеса — да. Ну, с другой стороны, какому режиссеру понравится спектакль другого режиссера, особенно успешный? Брехт отдал Таирову партитуру, и в архиве Театра Пушкина хранится перевод, сделанный для Камерного театра. Конечно, многое пришлось переиначить, чтобы постановку разрешила цензура. Так, в финальном зонге со сцены пели: «Видите, какие ужасы творятся при капитализме, то ли дело в нашей прекрасной, счастливой советской стране». Спектакль Таирова, впрочем, продержался недолго, хотя шел с успехом — начинались 30‑е, стало не до таких смелостей…
— Вы с огромным уважением относитесь к памяти о Таирове и Алисе Коонен: памятник открыли, спектакль о них и о Камерном театре сделали. Мало где встретишь такой трепет по отношению к прошлому.
— Кроме понятного желания отдать дань уважения великим людям, раздавленным системой, в этой памяти есть, мне кажется, еще и дисциплинирующее воздействие. Хотя я совершенно не чувствую себя в эстетическом смысле наследником Таирова, и когда меня вдруг записывают в «продолжатели», я ничего, кроме неловкости, не испытываю. Театр Таирова действительно был задушен, и его история кончилась. Вероятно, покойный Роман Виктюк мог бы быть назван продолжателем таировской традиции, но пусть об этом рассуждают специалисты, театроведы.
— Здесь можно вспомнить и еще одного великого режиссера, которого уже нет с нами, Юрия Бутусова. Он ведь тоже ставил в Театре имени Пушкина пьесы Брехта.
— Да, оба брехтовских спектакля, которые Бутусов поставил в Москве, были сделаны именно на нашей сцене. И за «Трехгрошовую оперу» я взялся в том числе потому, что у наших артистов уже есть опыт работы с драматургией Брехта, хотя «Трехгрошовая» среди всех его пьес стоит особняком.
— Нужно уже сказать читателю, что ваш спектакль называется «Опера нищих» — как пьеса англичанина Джона Гея, написанная в начале XVIII века и послужившая два века спустя Брехту и Вайлю материалом для актуализированной версии старого сюжета.
— Кстати, Таиров в Камерном театре тоже использовал именно это название. В нем есть очевидная насмешка, потому что по сюжету там кругом богатые люди. Слово «нищие» по отношению к ним, с одной стороны, звучит издевательски, а с другой — речь ведь идет о духовной нищете. Герои совершенно не рефлексируют на тему своих пороков. Они предают друг друга, получают за предательство деньги, а потом целуются, обнимаются и опять предают.