Коллекция. Караван историйРепортаж
Лидия Артамонова. Солнце матадора
Есть судьбы настолько удивительные, что не верится, будто речь идет о реальном человеке. Но вот Лидия Артамонова из семьи высокого советского истеблишмента, побывавшая замужем за французом - наследником коньячной империи, ставшая профессиональным матадором и никогда не предававшая своей мечты. И вы знаете? Потом она научилась доить козу! Как так получилось? Читайте...
... Бык, черный, как сам дьявол, отчаянно кружил вокруг меня, пытаясь сбросить с лошади. Я увертывалась, вызывая тем самым его ярость. Несколько ударов моего копья, попавших точно в загривок животного, лишь еще больше раззадорили его. Казалось, до решающего момента, после которого бык рухнет на песок plaza de toros, осталось совсем чуть-чуть, но... Верно говорят, что, если во фразе есть союз «но», первая ее часть не имеет никакого смысла. Удар в итоге пропустила я. Острый рог быка, словно клинок, легко проник в бедро сантиметров на двенадцать.
Удар разъяренного, весом полтонны животного был настолько мощным, что меня мгновенно пронзила адская боль. Все тело содрогнулось. Публика, собравшаяся в тот день на plaza de toros, в ужасе ахнула, глядя в мою сторону: жива ли она? Но я даже не упала. Верная лошадь подцепила и быстро унесла меня в дальнее, более безопасное место арены.
Ни шока, ни паники у меня, к слову, не было. Быть может, потому, что подсознательно, как все тореадоры, я ждала этого страшного момента — «крещения кровью». Да, именно ждала. С тех пор, наверное, как впервые в 23-летнем возрасте вышла в Испании на plaza de toros в конной корриде. В какой-то момент мне реально стало интересно все ЭТО почувствовать самой. Ведь каждый раз, выходя на арену, ты задаешь себе один и тот же вопрос: как-то будет сегодня, кто кого на сей раз? Пока не узнаешь, что это за ощущение такое, когда острый рог быка рвет твою плоть, не поймешь до конца, сможешь ли со всем этим справиться.
Однако никто из тореадоров не думает, конечно, об этом с утра до вечера. Каждый из них — и мужчины, и женщины — не только хорошо подготовленные бойцы, но и мужественные люди. Не знаю, чтобы «крещение кровью» отвернуло бы кого-то из них от корриды, заставило бы ее бросить. При этом чувство страха, поверьте, знакомо каждому матадору, как бы это ни пытались отрицать. Как точно заметил Эрнест Хемингуэй, большой знаток корриды, если бы не чувство страха, любой чистильщик обуви был бы в Испании тореадором.
В корриде нет неверующих людей, там все верующие. Арена, как мы говорим, — это рука Бога, роли уже распределены, и что будет дальше, неведомо никому, кроме Господа. В конце концов, рано или поздно каждого из нас настигнет смерть, это все равно произойдет. Вы ведь помните — человек не просто смертен, он бывает внезапно смертен? Тот, кто в состоянии отключать в себе чувство страха, всегда будет спокоен перед любой опасностью. Не помню, кому принадлежит замечательная фраза: кто цепляется за жизнь — умрет, кто цепляется за смерть — будет жить...
Хотя в момент удара мне было очень больно, не могу сказать, чтобы эта история как-то сильно меня напугала. Она нисколько не поколебала веры в себя, не выбила меня, как говорится, из седла. Может, поэтому я даже в клинике не лежала, рана зажила достаточно быстро. Честно говоря, полагала, что все будет куда хуже.
Единственное, о чем ты без конца думаешь после «крещения кровью», — лишь бы контракт не потерять. Потому что, если человек после травмы не может в текущем сезоне больше выйти на арену, он его теряет. К тому времени я уже не один десяток боев провела в Испании в конной корриде и менять захватившую меня профессию рехонеадора (именно так именуют тореадора в конной корриде) не собиралась.
Впервые же конную корриду я увидела на юге Франции, мне тогда был 21 год. Меня словно молнией пронзило. Я вмиг поняла: это то, что мне надо! Правда, решение стать рехонеадором, прямо скажу, не вызвало никакой радости у моих родителей. Но отговаривать они тоже не пытались. Мама с папой понимали, что это ненужная трата времени. Бесполезно в чем-то переубеждать взрослого человека. Словом, когда я попробовала себя в конной корриде, мне это так понравилось, что оторвать от нее уже не мог никто. Осваивать ее я отправилась из Франции в Португалию.
Чтобы участвовать в пешей корриде, надо окончить соответствующую школу, конная же коррида — это чисто индивидуальное обучение. В Португалии я нашла мастера, и мы приступили к тренировкам. Через некоторое время, когда стало понятно, что я готова выступать, мастер договорился с импресарио, и я начала потихоньку выходить на арену с быками — сначала маленькими, потом они становились все больше и больше.
Первый бой, к слову, я провела не в Лиссабоне. Мы с мастером поехали куда подальше, выбрали арену, что находилась в маленькой деревне у самой границы с Испанией. Решили так: если опозоримся, то хоть не у себя дома. Но все в результате прошло хорошо, в первом же бою я одержала победу. Хотя профессия матадора главным образом мужская, никто из коллег никогда ко мне высокомерно не относился. Наоборот, подбадривали, старались оказать помощь, поддержку. Кстати, все меня считали француженкой, ибо выступала я под фамилией Artamont.
Азы конной корриды, таким образом, я освоила в Португалии, откуда потом перебралась в Испанию, где в общей сложности провела за свою карьеру более 600 боев.
Понимаете, в Португалии за выступление в корриде мало платят. Там вообще другая, в отличие от испанской, коррида. В Португалии начиная с XVIII века убийство быка во время корриды строго-настрого запрещено. Там не только нет убийства, но и на рога быка, выходящего на арену, надевают протекторы, чтобы защитить лошадь. Тем не менее португальская коррида — не цирковой спектакль, а показ школы, где рог быка — критерий подчинения лошади. Это такая своего рода выездка перед рогами быка. Испания, конечно, другое дело. Там надо покорить животное и убить его.
Неслучайно, что многие португальские матадоры уезжают на заработки в Испанию или же на юг Франции, где бои с быком также хорошо оплачиваются. В Испании, например, за успешно проведенный красивый бой можно получить 20 тысяч евро и более. При всем при том скажу, что особо в Испанию я не стремилась. Просто так сложились обстоятельства: мне предложили, и я согласилась, почему бы и нет? Ведь конная коррида к тому времени стала моей страстью.
Началось это у меня в детстве — с любви к лошадям. Неудивительно, что в тот момент, когда рог быка пронзил мое бедро, первое, что мелькнуло у меня в голове: «Слава богу, что я, а не лошадь получила удар». Так всегда — многие тореро больше переживают, когда страдает лошадь.
Впервые на лошадь, точнее на пони, я села в пять лет. Произошло это в Швейцарии, куда моего отца, высокопоставленного сотрудника Внешторга, направили работать в советское торговое представительство. Наша роскошная квартира располагалась не в доме при посольстве, а в парке, где имелся конный клуб. Из окна я постоянно видела великолепных ухоженных лошадей, прогуливающихся на них красивых всадников и всадниц, которые производили на меня очень сильное впечатление. Знаете, ко мне в школу, где я преподаю выездку, сейчас ходит одна молодая женщина, которая стала заниматься выездкой, будучи еще беременной. Так вот, родив, теперь она приходит ко мне вместе со своей дочерью, которой всего два года, мы ее потихоньку уже катаем, и ей это очень нравится.
Многое вольно или невольно закладывается в детстве. Я в свое время переживала, например, что моя дочь Франсуаза Мари-Ирэн достаточно равнодушна к лошадям. Она любит животных, но лошади ее никогда так безумно не притягивали, как меня. Хотя, сев в пятилетнем возрасте на пони, я, конечно, и представить не могла, во что выльется эта моя любовь к лошадям. Кстати, не родители, а именно я сама попросила их тогда позволить мне покататься на пони. Сами они, помню, были не в особом восторге от моего желания: мало ли что случится, упаду еще!
Я же теперь все объясняю генетикой. В моей крови много чего намешано, но со стороны отца есть и кабардинская кровь. Дело в том, что мой дед Шумгун Махмудович Кунижев был кабардинец, кавалеристом воевал в «Дикой дивизии», которая была сформирована в 1914 году по личному приказу Николая II. Люди, служившие в ней, были особенными.
Их отличали высокая мораль, чувство собственного достоинства, горячая любовь к Родине и полное отсутствие какого-либо раболепства, подхалимства. Таким был и мой великий дед, которым я бесконечно горжусь. Но в годы советской власти он был репрессирован, замучен в лагерях и расстрелян. Никогда не забуду фамилию главного палача — начальника Вятлага (Вятского исправительно-трудового лагеря), где держали моего деда, — Левинсон, будь он трижды проклят...
Иначе сложилась судьба родного брата деда, который всю жизнь работал директором ипподрома в Нальчике. Словом, Кунижевы — представители старинного знатного рода, фамилия на Кавказе известная, уважаемая. О роде Кунижевых, о принадлежавших им землях упоминание можно найти, например, в книге «Записки о Черкесии» адыгского князя Султана Хан-Гирея — этнографа, фольклориста, искусствоведа, современника Пушкина. Впрочем, обо всем этом я ни тогда, ни много лет спустя понятия не имела. Узнала лишь, будучи уже взрослой, когда взялась восстанавливать семейные корни.
Также узнала, например, что семья моего другого деда представляла купцов первой гильдии, занимавшихся рыбной промышленностью. Еще необычнее моя родословная со стороны матери. По ее линии во мне течет и казацкая, и английская кровь. Во времена опиумных войн, которые в XIX веке западные державы вели против Китая, мой английский предок по фамилии Понтер служил в Порт-Артуре. Род Понтеров происходит из Нормандии, потом вместе с Вильгельмом Завоевателем они попали в Англию. Когда Порт-Артур перешел под юрисдикцию России, дед моей прабабушки присягнул российскому царю, стал полковником императорской армии, как впоследствии, к слову, и его сын, отец моей прабабушки, также был полковником императорской армии. Архивы по Порт-Артуру, свидетельствующие, в частности, и об этом, до сих пор хранятся в Санкт-Петербурге. Моя прабабушка родилась в Порт-Артуре, там же окончила гимназию, а потом вышла замуж за казака — узденя 2-й степени старого адыгейского рода. Вот столько во мне всего намешано! Но это, думаю, в общем-то естественно в России, такой многонациональной стране, — невероятное смешение разных кровей у нас у многих.