Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Анна Козловская: «Отец не мог любить других женщин, только маму...»
После публикации воспоминаний дочери Сергея Лемешева журнал получил от читателей немало благодарных откликов - память о великом теноре жива! А если это так, то как мы можем не вспомнить про уникальное интервью дочери другого легендарного исполнителя - Ивана Козловского? В свое время она рассказала нашему журналисту об отце и, конечно же, об удивительной истории любви Ивана Козловского и актрисы Галины Сергеевой.
— Диетсестра из столовой решила обрадовать только что прибывшую в дом отдыха молодую артистку: «Товарищ Сергеева! Посажу вас с Козловским». — «А это кто?» — спросила мама...
Где ей было знать! Оперой мама в то время не интересовалась, в Большой театр не ходила. Но за столом тем не менее его сразу узнала: это был тот самый высокий голубоглазый молодой человек, который помог ей дотащить до дома отдыха чемодан, когда она с трудом выгрузилась из автобуса. Незнакомец подскочил неожиданно, не успела она ступить на землю Мисхора, растерянно оглядываясь по сторонам, и стал настойчиво предлагать свои услуги. Сначала мама отказывалась — боялась за чемодан, но потом согласилась, очень уж носильщик был хорош собой! «Сколько я вам должна?» — открыла она сумочку, когда они пришли. «Денег не хватит», — засмеялся отец.
Оказалось, он тоже жил в доме отдыха работников искусств с ласковым названием «Нюра», куда мама приехала после нашумевшего фильма «Пышка», за который только что получила звание заслуженной артистки РСФСР (поговаривали — не без участия самого Иосифа Виссарионовича). Так мои родители познакомились.
Впервые голос Козловского мама услышала на пляже, вместе с другими курортниками став свидетельницей необычайного концерта. Далеко в море дивной красоты голос выводил: «Плыви, мой челн...» Голос долетал до берега, и весь пляж замирал. Отец любил заплывать далеко в море и петь, качаясь на волнах.
Итак, она уже знала, что ее сосед по столовой Иван Семенович Козловский поет в Большом театре. Скоро выяснилось также, что знаменитый тенор женат. Да и она была не свободна... Но уже началась их любовь, любовь-праздник, любовь-страдание.
Как-то после отбоя в доме отдыха он залез к ней в окно по водосточной трубе. А утром, когда мама пошла его провожать и они, спустившись вниз, дошли до двери, отец неожиданно остановился: «А знаете что? В Москве мы должны жить вместе». — «Я подумаю», — ответила мама. И думала довольно долго...
В Москве, как в чеховской «Даме с собачкой», оказалось все очень сложно. Мама ревновала отца к жене, она, естественно, хотела, чтобы любимый принадлежал ей безраздельно. Они уже жили вместе, но в Новый год и по другим праздникам отец навещал прежнюю жену — ему было ее жалко: «Она же пожилая, поймите, Галина! Не такая красивая, как вы, и очень одинокая!»
Но мама не хотела принимать его мужскую политику и постоянно приводила в пример какую-то литературную историю, когда сердобольная графиня из жалости велела обрубать хвостик своей породистой собачке не сразу, а по кусочкам. Она-то в свои двадцать с небольшим расставалась с мужьями весьма решительно. Вначале — с актером по фамилии Демич, которого очень быстро забыла, потом — с режиссером Габовичем, продолжавшим любить ее всю жизнь. Он был ей преданным другом и советчиком во всем!
Кстати, у мамы обида на отца за его нерешительность осталась до конца жизни. Я теперь думаю, да простит меня мама, что для отца его первая жена была идеальной, несмотря на разницу в возрасте, а может, даже благодаря ей. Она была значительно старше отца. Эта женщина очень любила его, была образованна, интеллигентна и, в отличие от мамы, разбиралась в музыке. И он очень страдал оттого, что вынужден был ее обидеть. Когда она узнала о маме, то не сразу, но все-таки уехала обратно в Полтаву, прихватив с собой кое-какие ценности. Именно это отцу очень не понравилось: вроде бы такая святая, а тут вдруг проявила меркантильность...
Отец остался верен Мисхору. Он никогда не ездил отдыхать в другие места, может быть потому, что считал тамошний климат полезным для голосовых связок. Это удивительное постоянство в отношении места отдыха маме вовсе не нравилось, но она подчинялась. Родители ждали, когда мы с сестрой подрастем, чтобы показать и нам Крым с Мисхором. Отец все сомневался: «Поймут ли такую красоту? Маленькие еще». Помню, он часто рассказывал о некоем «большом камне». Камень был знаменит тем, что на нем влюбленные отец с мамой сидели и слушали шум моря. Он был как остров для двоих, этот камень. Счастливый остров... В Мисхоре отец показал мне это место.
Очень много о том, как отец отдыхал в Крыму, рассказывала друг нашей семьи арфистка Вера Георгиевна Дулова. Например, как папа с ее мужем Александром Батуриным (певцом Большого театра) притаскивал на пляж столик, они ставили его у самого берега и, сидя по пояс в воде, пили пиво. В «Нюре» вообще было очень весело: там отдыхали творческие люди, собирались шумные компании, устраивались концерты, играли в теннис. На южных фотографиях отца можно часто увидеть в широкополой шляпе и полосатой пижаме — непременном «курортном обмундировании» того времени. А маму — в нарядных цветастых халатах и тоже в шляпе. Кстати, отец, обладатель на редкость красивых ног, одним из первых надел шорты, введя в смущение некоторых курортниц.
Он умел веселиться. Когда мы отдыхали в Мисхоре всей семьей, родители, выезжая в Ялту, брали нас с собой. Застолье в каком-нибудь ресторане иногда затягивалось, и мы, маленькие, засыпали на сдвинутых вместе стульях. «Пусть привыкают!» — шутил отец.
— Родители рассказывали о том дне, когда вы появились на свет?
— Конечно. Но во всех подробностях эту историю мне поведала свидетельница знаменательного события Вера Георгиевна Дулова. В тот августовский день родители гостили у нее на даче в Сходне. Стояла жара. Мама с трудом носила свой большой живот, но тем не менее в широком сарафане и белых носочках отправилась с компанией в качестве болельщицы на теннисную площадку. Чтобы не идти в обход, потолстевшую маму пришлось протаскивать сквозь прутья ограды. В сумерках после чая в беседке все разошлись спать. Ночью Вера Георгиевна проснулась оттого, что во дворе началась невообразимая суета: кто-то пробовал завести мотор, и фары автомобиля резанули по окну. «Что случилось?» — спросила она, высунувшись в окно. «Галя рожает!» — доложил Батурин испуганным голосом. Вера Георгиевна выскочила на крыльцо и увидела, как маму в ночной рубашке под руки ведут к машине. Сиденье автомобиля обложили простынями, и все трое — мама, Козловский и Батурин — помчались в Москву в роддом. В приемном покое регистраторша, будто нарочно, очень медленно заполняла бумаги: «Год рождения? Место рождения? Прописка? Чем болела роженица? — а потом почему-то с досадой: — Кто отец ребенка?» И подозрительно покосилась на побледневших от страха мужчин, поддерживавших маму с двух сторон. «Козловский», — в том же тоне деловито отрапортовала мама и для точности показала на отца: «Вот он, слева!» Ей было не до шуток...
Мама всю жизнь хранила письма, которыми они с отцом обменивались, когда она лежала в роддоме Грауэрмана. Теперь их храню я. Вот одно из них: «Солнышко! Миленький! Анна Ивановна стала такая замечательная, глазастенькая китаеза, и с характером, она мне чуть сосок не оторвала. Целуем, я и дочка». И еще записочка: «Каким ты, оказывается, можешь быть внимательным и чутким. Целую, подъезжай, солнышко. Галя». Назвали меня Анной в честь матери отца. Через два года родилась моя сестра Анастасия. Ее назвали в честь родной сестры отца.
В конце войны мама попала в автокатастрофу и выжила только благодаря своему крепкому здоровью. Отец в это время навещал нас с Тусей в Куйбышеве, где мы жили с бабушкой, маминой мамой, в эвакуации. Ему позвонили из Москвы, и он, все бросив, кинулся к маме. Она находилась несколько дней без сознания, а когда очнулась, отец был рядом и не отходил от ее постели. Если бы не великий хирург Очкин, который зашил маме аорту, что само по себе было чудом, она бы погибла. Мама рассказывала, что, лежа на операционном столе, все время чувствовала, как от великого врача-самородка довольно сильно пахнет водкой. Конечно, он спасал ей жизнь и совершенно не думал о том, как будут выглядеть швы. После операции у мамы изменился голос, она его долго разрабатывала, а уродливые рубцы на шее прикрывала шарфиками или надевала кофточки с кружевным жабо. Позже правительство разрешило ей поехать в Чехословакию, там пластические хирурги эти рубцы убрали.
После войны родители поселились в гостинице «Националь», — так распорядились власти. Берегли голос отца — в московских квартирах плохо топили. Им с мамой предоставили огромный номер люкс с антикварной мебелью. По соседству жил какой-то священник. Еще помню китайскую девочку, с которой мы играли и катались по пустынным коридорам гостиницы на трехколесном велосипеде, когда бабушка приводила нас в гости к родителям.
— Как же уживались в одной семье два таланта? Кто лидировал в этом союзе?
— Наверное, они не подходили друг другу. Мама, необычайно эмоциональная по натуре, ничего не могла делать спокойно, да и у отца был трудный характер. Эгоистичный. Все было как в народной пословице: «Вместе тесно, а врозь скучно».
Козловский был рабом режима: все в его жизни подчинялось голосу, который ему удалось сохранить до старости. Но какой ценой! Он так заботился о нем, страшился сквозняков, как смертельного вируса, сразу после концерта не выходил на улицу — «остывал» в гримерной, постоянно заматывался в знаменитое кашне, не пил холодного... Верхнее «ре» третьей октавы должно было звучать во что бы то ни стало...
И все домашние служили его величеству голосу! Нас с сестрой постоянно сдерживали то мама, то бабушка: «Тише! Папа репетирует», «У папы концерт!» И, что было совершенно непонятно маленьким детям, целый день перед спектаклем он молчал — берег голос. Но зато после выступления в доме распахивались все двери, загорались люстры, квартира оказывалась заваленной цветами и начиналось застолье с длинными тостами. Отец никогда не возвращался с концерта один, всегда с компанией. Красавица мама в нарядном платье блистает во главе праздничного стола. Ну а отец, душа компании, без конца шутит, смеется, говорит витиеватые тосты и угощает гостей коньяком и любимой «Хванчкарой»... На всю жизнь я запомнила это щемящее ощущение семьи.
Мама жила его жизнью. О своей карьере особенно не думала. Кстати, в том, о чем я сейчас расскажу, была вся мама. В Театре Ленинского комсомола она репетировала пьесу Голсуорси. Перед премьерой спектакль отменили из-за того, что между СССР и Англией испортились отношения. Если бы пьеса пошла, мамина главная роль стала бы ролью ее жизни — так считала Серафима Бирман, постановщик спектакля. Но мама, представьте, совершенно не расстроилась! Она настолько наплевательски относилась к своей актерской судьбе, что, когда отменяли или переносили спектакль с ее участием, только радовалась: «Ну и хорошо! Побуду дома с Ванюрчиком». Кстати, Ванюрчиком отца она называла только за глаза, обычно — Иваном или Иваном Семеновичем. Часто родители вообще обращались друг к другу на «вы».
Конечно, мама старалась оберегать мужа, соблюдать режим, но в чем-то она его все же не понимала.
Вот какой однажды произошел смешной случай. Как-то осенью резко похолодало и подул сильный ветер. Мы жили тогда на Полянке. Мама решила утеплить квартиру к приходу отца и рьяно принялась за дело. «Надо заклеить окна!» — велела она домработнице. Бумагу они не нашли, зато обнаружили старые отцовские афиши и, вооружившись ножницами, изрезали их на полоски. К приезду отца все окна были заклеены. На столе дымился обед. Мама рассчитывала на похвалу, но отец, увидев свои афиши, полосками наклеенные на окна, изменился в лице: «Это кощунство!» И как был в тапочках, так и ушел из дома к своему близкому другу Александру Альтшуллеру. Кстати, к нему отец частенько уходил пожить после ссор с мамой. Мама в таких случаях плакала, ждала его обратно, иногда писала письма.
И отец возвращался. Дело в том, что он не мог любить других женщин — только маму, хотя ему, конечно, требовалась покорность и еще раз покорность. Мама же была совсем другой — непокорной... «Он хочет, чтобы я говорила на белое — черное, а на черное — белое», — жаловалась она мне. Ей, думаю, не хватало женской хитрости, уж очень она была прямолинейна.
Когда у нас появилась квартира в кооперативе Большого театра на Тверской, отец оформил ее на маму. Ему разрешили оставить и старую в Брюсовском переулке, и он после ссор стал уходить туда. Помню, я бегала к нему из школы (дети всегда страдают, когда ссорятся взрослые), а маме это очень не нравилось. «Дом должен быть один!» — говорила она строго.
— Вас, наверное, каждый из них старался перетянуть на свою сторону?
— Конечно. Я была совсем маленькой, но хорошо помню тот день, когда мама плакала в одной комнате, а отец, уставившись в потолок, лежал в другой. «Мама, почему ты плачешь?» — еще плохо выговаривая слова, поинтересовалась я. «А ты у папы спроси. Пойди-пойди, спроси у него, почему мама плачет. Скажи, что он виноват, так и скажи». Ее просьбу-приказ я исполнила в точности. Он оторопел: «Это она тебя научила?» И продолжил смотреть в потолок... Ситуации, когда маленькие дети вынуждены становиться в семье третейскими судьями, увы, знакомы многим.
— Да, но ведь Галина Ермолаевна ради вашего отца забросила карьеру, воспитывала детей...
— Мама с вами согласилась бы полностью. Но не все так просто... Натуру не перебороть — желание главенствовать постоянно прорывалось наружу, и ее уход от отца можно расценить как стремление что-то доказать, отомстить за что-то... Она сделала это в силу своей невероятно вспыльчивой и страстной натуры, потом, наверное, жалела...
Ее непосредственность была уникальной, так же как и обязательность. Она просто такой родилась. Как-то в Нижние Котлы, где прошло мамино детство, приехал театр. И ее, девочку из самодеятельности, попросили подержать занавесочку на колосниках. Спектакль закончился, свет погас, публика разошлась. А она все держала занавесочку занемевшими пальцами: ведь обещала. Потом о ней, слава богу, вспомнили и вернулись.