Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Александр Домогаров: «Как мог, я раньше сына страховал. Сейчас парень плывет сам»
«Взрослый, седой, толстый, худой, он навсегда останется для меня маленьким ребенком, который когда-то бегал у строящегося сарая на даче и как попугай повторял: «Мне четыре года, мне четыре года».
Александр Юрьевич, так как у нас семейная тема и в этом материале будет и ваше интервью, и сына, хочется все вспомнить с самого начала, по порядку. Саше сейчас 36 лет. Но момент рождения ребенка для отца — всегда чудо. Обычно родители это помнят всю жизнь... Вы помните день, когда родился Саша?
— Не буду врать, сам день рождения в деталях не помню, но хорошо помню, как уже приехали с ним домой... Эту детскую кроватку в комнате 9,5 кв. метра в Лианозово, где вся наша квартира была 25 метров, но с балконом и взрослой собакой. У нас тогда был красавец, афганская борзая Найк. Вот, наверное, кто первый понял, как круто изменилась его собачья жизнь, когда из любимчика превращаешься в обыкновенного жителя квартиры, который еще иногда и мешает своим длинным носом. Я очень хорошо другое помню — как мы скрывали от моих родителей беременность Иры. Сейчас не могу сказать, в чем была причина, может быть, в определенной жесткости моих родителей к моему на тот момент уже второму браку. Но в тот Новый год, за месяц до рождения Сани — а мы встречали всегда у моих родителей, — я приехал один, и у нас была легенда, что Ира заболела. Саня родился в феврале, а в июне родители уезжали на все лето на дачу, и мы тоже планировали Сашу туда привезти... А как сказать, что уже родился? Куда делись девять месяцев беременности? Как объяснить, что это вы сами не замечали, что скрывалось у Иры под моими большими свитерами? В общем, решили идти прямым путем, приехать и прямо так с дачного порога: «Пожалуйста, просим любить и жаловать!» Так и сделали.
Эту сцену описывать могу бесконечно и в красках. Машины тогда у нас еще не было, коляска сложенная, чтобы удобнее на электричке доехать. Сашка на руках, еще сумки с продуктами, ну вот в этой сумке и принесли... Самое смешное было то, как изменился мой отец, который всю жизнь не очень любил маленьких кричащих детей. Хотя здесь нужно отдать должное Сане, он рос на удивление спокойный. Так вот, увидеть моего отца через два месяца после того, как внука привезли на дачу, качающим коляску, чтобы дать Ире поспать лишний час... Это было равноценно тому, чтобы я увидел своего папу с косой, на ранней зорьке в поле на сенокосе. Это было очень трогательно. Отец думал, что его никто не видит, никто не заметит его этакой «сентиментальности», а мы стояли за занавеской, наблюдали, и нам было до боли приятно.
Но самым преданным человеком, который принял Сашку как манну небесную, всего и сразу, была мама Иры, Галина Петровна. Она отдала Сане все свои силы, все, что могла, чтобы он вырос и стал таким, каким стал. Она его везде возила, везде встречала, на руках носила, кормила, она была бабушка в самом крутом понятии этого слова. Себе ничего, но Саше — все. Такие люди редки, и Сашка ей платил той же монетой... Меня тоже растила бабушка, и тоже мамина мама, так что мы с ним здесь похожи. А Галине Петровне я тоже очень благодарен, хотя нет, это неправильное слово, — люблю и не забуду никогда. Она всегда поддерживала, не давала ходу моему приходившему иногда унынию. Тогда не очень были легкие годы. Вроде и работы много, и роли в театре есть, а результата — ноль. Родители не всегда могли поддержать в силу своих характеров. Только она мне говорила: «Терпи! Терпи и работай. У тебя все будет, поверь мне, будет! Я знаю!»
— В период, когда Саша рос, вы очень много работали, снимались. Как я знаю, вы сына часто с собой брали? И он полноценный закулисный ребенок?
— Я не помню, сколько Саше было точно лет, когда мы его привели первый раз в театр (тогда еще Советской армии), наверное, три с половиной года. Он был разодет, как елочная игрушка, мы его водили по всем этажам, он сидел в репетиционной части и печатал на машинке. Всем артистам, которые нам попадались по пути, читал стихи, смысл которых понимали только мы, потому что понять что-либо из того потока невыговариваемых букв было сложно. Это был его, но на самом деле наш звездный час.
Опять сейчас скажу о моем любимом Киплинге и «Книге джунглей» — это когда молодые мама-волчица и папа-волк показывают стае своего детеныша. Да, Саша отчасти закулисный ребенок. Почему отчасти? Потому что Ира уже в театре не работала, работал только я, но весь круг друзей и знакомых, естественно, остался в театре. Саша безумно любил реквизиторский цех, бутафорию, шпаги, кинжалы, мечи, пистолеты, где его можно было оставлять девчонкам и уходить по своим делам, точно зная, что оттуда никуда не денется. Стал постарше — уже смотрел спектакли, потом я его брал с собой на съемки. Лето проводил на даче, с конца мая до начала сентября. Я тогда действительно стал много работать, приезжал, только когда выпадали выходные.
Мое самое яркое впечатление из Сашиного детства — когда Ира устроилась на работу к Юре Николаеву на «Утреннюю звезду». У меня выпал какой-то непонятный отпуск, и даже спектаклей в это время не было. Сане 4 года. Мы на даче: папа, сын и собака. Конец сентября — начало октября, дожди, все размыло и развезло, холодно. Отопление — две печки, которые нужно было топить с утра и до следующего утра. Вода только из колодца, за одну ходку можно принести два ведра и идти метров 300. Короче, весь набор прелестей дачной жизни в ее первозданном виде. Летом я начал строить сам сарай, поскольку надоел хлам, который был свален в углу участка, и вот появилось время этим заняться. Если спросить меня сейчас, могу ли вспомнить самое счастливое время, — вот оно. Я не могу сейчас ответить за Сашу, думаю, что у него нет, а для меня — да!
Утро в большом доме, где в одной комнате спят все вместе с собакой. Просыпаешься от того, что Найк просит его выпустить на улицу, выпускаешь, говоришь четырехлетнему ребенку: «Я тебе не мама, вставай и одевайся!» Идешь на кухню ставить чайник и «готовить» мужской завтрак, за это время ребенок смог надеть только колготки... Помогаешь надеть штаны от комбинезона, потому как это единственная одежда, которая еще осталась более-менее чистой. Выводишь сына на улицу умываться, за это время собака уже нагулялась и просится в дом. Умывшись, садимся мужской компанией завтракать, и собака тоже, складываем посуду в тазик, сейчас не до нее, одеваемся в куртки и все вместе выходим строить сарай.
Боже, как же было здорово! Сашка приносил гвозди, стамески, маленькие дощечки, «помогал», я что-то пилил, строгал, прибивал... Я тебе больше скажу, в прошлом году ездили на дачу, очень давно на ней не были, задумали сделать все-таки ремонт и возродить родовое гнездо. Так вот, многое сломалось, и даже дом частично просел, а мой сарай стоит как ни в чем не бывало.
Да, и это был тот день, когда Ира должна была приехать. В обед я объявил перерыв, и все вместе мы пошли позвонить, чтобы узнать, примерно в котором часу нам ждать страшную инспекцию в лице мамы. «Позвонить» тогда было равносильно слову «гулять» — телефонная будка в другом конце поселка. И вот папа, сынок и собака на поводке по проселочной дороге, потом по размытой глине пошли, «позвонили» и бегом обратно, потому как жить нам оставалось ровно столько, сколько Ире доехать до дачи. Не буду пересказывать все тексты, которые я услышал по поводу «брошенного, чумазого и голодного ребенка», «бедной собаки», немытой посуды, но это было самое счастливое время.
— Александр, мы с вами не говорили о понятии «воспитание» в предыдущих интервью. А что это такое для вас? Вы пробовали подстелить солому или давали свободу?
— Частично я тебе уже ответил на этот вопрос. Много раз говорил и буду говорить, что основа воспитания закладывается только в семье. И это не обязательно разжевывание и объяснение тех или иных законов жизни. И это не список книг, составленный родителями, обязательный к прочтению, и сдача экзамена по прочитанному материалу семейному совету, нет. Это твой личный пример, пример твоей мамы, твоей бабушки. Их отношение к чему-либо и их понимание... Конечно же, нужно что-то объяснять. Но ведь это только твой опыт, твои знания, твои понятия, твои семейные традиции. И если они верные и правильные, то почему их не укрепить в сознании ребенка? Потом придут и книги, и музыка, и картины в художественной галерее, и выставки, и фильмы, но все равно это будет фундамент твоей семьи, у которой уже сформировалось отношение и любовь к такой-то музыке, литературе, к определенным залам в Третьяковке, Русском музее или в Эрмитаже.
Потом будут школа, друзья, одногодки и придут другие интересы, другие познания, другие книги, другая музыка, но у тебя уже будет база, заложенная в твоей семье, дома. Никто и ничто не перебьет твоего личного опыта, и очень много из того, что советуют иногда родители, вызывает отторжение, а со взрослением — все больше и больше. По себе знаю, но ведь родители, какими бы они ни были, не могут и не хотят плохого своему ребенку, а это в юности непонятно. И ты думаешь, что ты сам лучше знаешь, что и как нужно делать. Это всегда обманчиво.
Можно тысячу раз сказать «не суй пальцы в розетку и не облизывай на морозе железо», но пока током не ударит и кипятком не отогреют железку, ты ведь не поймешь? А еще не сбрасывай со счетов то, что, если сказали не облизывать железку, ведь это же провокация, значит, в этом что-то есть, а дай попробую...
Поэтому считаю, что во взрослой жизни только собственный опыт дает тебе путевку в жизнь, только твои шишки, ошибки и твоя боль, твоя радость и твое понимание удачи. А это и есть опыт. Он может быть очень болезненным, но, если выстоишь, ты красава, ты победил. Как мог, я раньше Саню страховал, сейчас парень плывет сам. Могу дать совет, поделиться мыслями, но это уже на его усмотрение.
— Я с удивлением узнала из Сашиного интервью, что, когда он был в первом классе, вы вели театральный кружок в его школе...
— Когда пришла пора устраивать Сашу в школу, было несколько вариантов, но все они никуда не годились по сравнению со школой 1205, которая находилась в одной станции метро от нас. Слухи об этой фантастической школе ходили по всей Москве, ее оканчивали некоторые наши знакомые, там в свое время училась Оля Кабо. И вот благодаря каким-то немыслимым связям устраивают собеседование. О том, какие коры на этом собеседовании мочил наш ребенок, наверное, помнят даже родители тех детей, которые учились с Сашей в одном классе, не буду их пересказывать. Резюме педагогов было в общем положительное, да и Саня тогда редко кого оставлял без смеха и улыбок своей непосредственностью.
И вот пришла наша очередь пройти свое собеседование. Вопрос «Ну а чем вы можете помочь нашей школе?» поставил нас в тупик. Мы уже точно знали, что в том же классе будет учиться внучка Виктора Степановича Черномырдина, а «помочь школе» чем-то более, чем мог «помочь» он, мне было даже сложно представить... Мы что-то стали мямлить... Директор школы Андрей Баскаков, которому я тоже буду благодарен всю свою жизнь за Сашку и за Иру, человек очень хваткий и очень деловой, спросил: «Хочу в 10-х и 11-х классах сделать уроки драмы. У вас, Александр, бывают выходные?» — «Да. Понедельник». – «Ну вот и прекрасно. В понедельник два урока у 10-го и два урока у 11-го класса, договорились?» Это не было вопросом, это был приказ, который лишал меня моего единственного официального выходного и был уже вывешен в расписании в моей голове. Сейчас я понимаю, что успех данной школы как раз и был не только в качестве преподавания, но и в умении дать детям больше, чем просто знания, интегрировав родителей в образовательный процесс, создавая в рамках одной школы свой мир, дающий прикоснуться на практике к профессиям.
Вот так с легкой руки директора два года я вел в школе 1205 уроки драмы. В первый мой год 11-й класс у меня вышел просто с чтением стихов и прозы. А в середине второго директор говорит: «Саня, а слабо с выпускниками спектакль выпустить?» И в мае мой бывший 10-й, а сейчас 11-й класс в прекрасном актовом зале школы показывает спектакль по пьесе Розова «В поисках радости». У меня в жизни ни до ни после не было большего стресса, чем этот спектакль! Баскаков купил новые софиты, купил музыкальный пульт, наши ребята из Театра Армии мне помогали, вешали свет, светили на спектакле, подключали аппаратуру...
Премьера прошла как страшный сон. Целый день еще что-то репетировали, правили, и вот, дав последние наставления, я пошел в зал, встал с краю, чтобы, если что, можно было выйти. Пришли все: родители, братья, сестры, весь педсостав, все ученики... В зале стояли, сидели, висели. Начали в 18 часов, как взрослые. Вижу, что мои дети все делают правильно, но их трясет, понимаю, что я им там нужен. Бросаюсь к ним, а бежать нужно по лестнице на пятый этаж. Сколько раз я так бегал, сейчас не помню... Короче, в итоге — успех, аплодисменты, цветы, дети счастливые, все получилось. Эйфория! После спектакля участникам и родителям устраивают общее чаепитие, дети, чуть-чуть отошедшие от стресса, но на волне успеха, походят и спрашивают: «Александр Юрьевич, так все классно получилось! У нас вот эти и эти хотели посмотреть, и еще полшколы не вошло, когда в следующий раз?» Отвечаю, что спрошу у директора, подхожу к Андрею и задаю ему этот вопрос. Ответ я запомню на всю жизнь. Ответ профессионала и педагога с большой буквы: «Второго раза, Саша, не будет». — «Ты что? Почему?» — «Саш, ты видишь, какой у них сегодня успех и какие они счастливые! Второй раз может так не произойти. Пусть они запомнят этот момент счастья навсегда». Он был тысячу раз прав! Так и должно было быть... Не знаю, хвалиться этим или нет, но после этого спектакля одна хрупкая блондинка пошла в нашу профессию. Это Маша Зорина, сейчас актриса МХТ имени Чехова.
— На каком этапе вы узнали, что Саша поступил в театральное училище?
— Это было все решено без меня. Не знаю, что бы я посоветовал, если бы меня спросили... Я вообще узнал об этом от Наталии Арсеньевны Киндиновой, жены Павла Осиповича Хомского. Она со всей искренностью и чистым сердцем сказала: «Сашенька! Я тебя поздравляю с сыном!» — «Спасибо, конечно, но он уже взрослый парень...» — «Да нет. Ты не понял, поздравляю, он поступил!» — «Спасибо, а куда?» — «Ну как куда? В нашу с тобой альма-матер, в Щепкинское училище...»
Вот так узнал, что мой сын выбрал себе профессию.
А дальше 1 сентября, мы приезжаем к 22 часам на Неглинку, к «Щепке», встречать ребенка после его первого учебного дня в институте, а его все нет и нет. Самое смешное, что из таких сумасшедших родителей были только мы, которые ну совершенно не знают, что это за вуз. Ира начинает сходить с ума: « Да что такое, одиннадцатый час ночи, да что они там делают, да где он...» Отвечаю: «Хотела, чтобы в артисты — вот сиди и жди...» Могу сказать, что мне было просто запрещено приходить в училище под угрозой, что он не выйдет на сцену, да и Ире тоже, но она каким-то образом просачивалась на студенческие спектакли.
Но я уже тогда стал понимать, что стать артистом Сашу как-то не особо греет, его тянет в другую сторону. Когда я увидел их сценический бой на экзамене по сценическому движению, который гулял тогда по интернету... Это было очень здорово сделано, честно говоря, я не знаю как, бой джедаев на лазерных мечах, как в его любимых фильмах «Звездные войны». В театр после училища он совсем не рвался, были работы в кино, некоторые даже очень ничего для его возраста, например «Елки» и «Только не сейчас». Когда зашли разговоры о высших режиссерских курсах, да еще на курс Владимира Хотиненко, тут у меня пазл окончательно сложился. Я был всеми руками и ногами за. Окончательно развеяла мои сомнения его дипломная работа, короткометражка по Стивену Кингу «Пустите детей». Мало того что о ней сразу заговорили и на Сашу обратили внимание, там была серьезная предыстория.