Олег Савостюк: «Я верю во всемирный заговор сделать меня счастливым»
Он вырос в семье художников, живет в мастерской деда, снялся в «Снегире» и стал заметен после «Дайте шоу» и «Алисы в стране чудес». Олег Савостюк рассказывает о хейте и завышенных ожиданиях, актерской лотерее, партнерской магии в кадре и о том, почему лучше сидеть без работы, чем соглашаться на роли, которые внутренне не откликаются
Олег, когда вышла «Алиса в Стране чудес», не возникло ощущения, что ваша узнаваемость резко выросла? Или все осталось примерно так же?
— Если честно, ничего кардинально не поменялось. Не было момента, когда бы я проснулся и подумал: «Ну все, вот теперь я знаменитость». После «Алисы» что-то, конечно, сдвинулось: прибавилось людей в соцсетях, кто-то пишет, кто-то узнает на улице, но все это не превратилось в постоянное ощущение собственной известности. Я спокойно хожу по улицам, езжу в метро. Это совсем не та история, когда человек внезапно «взлетает» и не может пройти незамеченным.
— Тем не менее проект получился заметным. Как вы оказались в этой истории?
— Меня сразу пригласили пробоваться на Додо. Пробы проходили дважды: один раз с Юрой Хмельницким, второй — с Аней Пересильд. Потом была большая читка, где я еще лучше понял, что Юра задумал. И то, что увидел в результате, мне понравилось. Но, как мне кажется, зрителям перед сеансом стоило бы раздавать памятку: «Это не Тим Бертон и не экранизация Кэрролла». Мы делали историю по Высоцкому, поэтому многие сравнения мимо. Не пытались повторить чей-то стиль, наоборот, хотели создать свой мир. И то, что не все объяснили заранее, породило недопонимание: если бы я был зрителем, не работал внутри процесса, возможно, тоже запутался бы.
— То есть часть критики — просто следствие неверных ожиданий?
— Да. Сравнивают в основном с Бертоном и с Кэрроллом. Но у нас другая природа, другой культурный код. Мы не могли бы сделать «чистого» Кэрролла: отличаются ментальность и взгляд. Нам было интересно взглянуть на историю через оптику Высоцкого, запустить иной энергетический мотор.
— Но браться за историю, уже блестяще интерпретированную Бертоном, — смелый шаг. Вы понимали, что неизбежно начнут сравнивать?
— Конечно. Я знал, что это будет резонансное кино. Но экранизировать Кэрролла в принципе очень сложно. У него нет привычного сюжета, там все существует как некая живая масса. Мне было важно понять, как Юра придумал этот мир, как пройти по тонкой грани и не копировать чужое. Мы действительно пошли своим путем. А дальше уже закон жанра: за это одновременно хвалят и ругают.
— Критика долетает и лично до вас?
— Немного, чаще пишут под фотографиями. Но больше всего достается Ане Пересильд. Она медийная, и хейт всегда летит сначала именно в таких людей. Иногда необоснованно жестко. После роли Айгуль у нее появилось огромное число поклонников, которые неожиданно превратились в армию критиков. Популярность — штука двоякая.
Критика ко мне прилетала после «Снегиря», «Дайте шоу», «Урока». Мой мастер всегда говорит: хвалу и ругань нужно пропускать через фильтр. Немного оставлять, но все не принимать. Это дисциплинирует.
— Если оглянуться на вашу фильмографию, какую работу вы считаете самой сильной?
— Всегда называю «Снегиря». Это серьезная художественная работа и очень счастливое время в моей жизни. Хлебников создал удивительный мир. Партнеры великолепные, и каждого я чувствовал, у каждого чему-то учился. Атмосфера была настолько семейной, что я долго не мог поверить: неужели меня туда приняли? И только ближе к концу ощутил: да, я внутри, мне доверяют.
— А что для вас «Дайте шоу»?
— Это моя визитная карточка. Там меня много и мой персонаж все время меняется. У него довольно сложная внутренняя структура: это не карикатурный типаж, который можно просто «снять» с реального человека. Это герой, которого нужно было создавать с нуля: находить психотип, характер, все входящие и выходящие реакции.
— Не было страха? Ведь вы — центровой персонаж, на котором держался сюжет.
— Я этого не чувствовал. И здесь заслуга Димы Литвиненко: он никогда не давил, не говорил, мол, ты главный герой, давай тащи. Всегда направлял в сторону осмысления, существования внутри истории, а не в сторону ответственности. Поэтому давления не было. Конечно, страшновато оказалось, потому что рядом работали известные артисты.
Помню сцену с Игорем Верником, где он должен был меня душить. Мы долго не могли понять, как ее сыграть. Игорь в какой-то момент сказал: «Старик, давай просто вытащим из себя дерьмо, ну нет другого слова. Не будем строить красиво, не будем придумывать, просто достанем то, что есть».
И вот с этого все и поехало. Мы сыграли это честно, без украшательства. Сцена сразу задышала.
— Вы упомянули артистов большого масштаба. Это на вас давило?
— Конечно, особенно вначале. Я реально боялся забыть текст перед народным артистом, перед человеком, чье имя весит тонну. Мне казалось, что, если я запнусь, это будет катастрофа. Как будто сразу станет ясно: «Ну все, этого мальчика мы зря взяли». Ужасное чувство.
А если партнер забывал текст, то я спокойно подсказывал. Это нормально. Но когда казалось, что сейчас забуду я, наступал внутренний паралич. В первые дни это прямо мешало существовать. А потом как-то отпустило: закрутило в процесс, в динамику. Ты перестаешь воспринимать звания и заслуги, потому что перед тобой уже не заслуженный или народный, а живой партнер, такой же артист, который тоже может забыть, ошибиться, переживать.
— Получается, на площадке царила атмосфера поддержки?
— Абсолютно. Большинство коллег, с которыми я работал, настроены именно на то, чтобы помочь, а не демонстрировать свое «я — большой артист». Все понимают: молодым нужно помогать. А с теми, кто не хочет этого делать, я держу дистанцию. Потому что чувствую: у нас не сложится.
— Вам хватает нескольких фраз, чтобы понять, сложится или нет?
— Да. Наверное, small talk достаточно, чтобы почувствовать человека: пойдем дальше или нет.
— А если нет, но играть вместе необходимо?
— Такое бывало. Но это наша работа. Мы обязаны абстрагироваться — не в смысле натянуть улыбку и выйти в кадр, а договориться с собой. Если мне неприятен человек, но я играю его родственника, на время сцены это моя сестра. Просто подмена, технический прием, но он работает. В кадре я могу существовать с кем угодно. В жизни — нет.