Феликс Умаров. После «Пророка»
«Помню, в день российской премьеры я был в Берлине, на кинорынке. И в какой-то момент мне в личные сообщения буквально потоком начали приходить отзывы, в том числе очень жесткие. Я совершенно не знал, как на это реагировать. Позвонил Юре Борисову и спросил: «Юра, что делать?» А он ответил: «Теперь ты понимаешь, почему я не веду соцсети». Потом я позвонил маме. И это был очень важный разговор».
— Прошло уже больше года после выхода фильма «Пророк. История Александра Пушкина». Сейчас, когда первая волна реакции давно улеглась, вы сами как смотрите на это кино? Изменилось ли ваше отношение к нему за это время?
— Да, конечно, изменилось. Наверное, больше всего меня поразило то, насколько полярной оказалась реакция зрителей. Кому-то фильм очень понравился, кто-то принял его с огромной теплотой, а у кого-то он вызвал резкое неприятие. И если честно, считаю, это даже хорошо: мы как раз и хотели сделать картину, которая не оставляет равнодушным.
Но я совершенно не представлял, насколько близко буду воспринимать все это. Пока фильм еще не вышел, ты думаешь: «Как здорово было бы, если бы вокруг него возникли обсуждения». А потом этот шум внезапно приходит прямо в твою жизнь. Я ведь всегда был человеком непубличным и совершенно не привык к тому, что огромное количество людей начинает писать тебе напрямую.
Помню, в день российской премьеры я был в Берлине, на кинорынке. И в какой-то момент мне в личные сообщения буквально потоком начали приходить отзывы, в том числе очень жесткие. Я совершенно не знал, как на это реагировать. Позвонил Юре Борисову, спросил:
— Юра, что делать?
А он ответил:
— Теперь ты понимаешь, почему я не веду соцсети.
Потом позвонил маме. И это был очень важный разговор. В тот период я как раз читал биографию Чайковского и наткнулся на историю о том, как его Скрипичный концерт назвали «вонючей музыкой». И мама сказала мне: «Вспомни Чайковского и эту «вонючую музыку». Просто иди дальше». Для меня это стало очень важной поддержкой.
— Совпало ли то, как вы задумывали фильм, с тем, как его прочитали зрители?
— Думаю, скорее да. Мне с самого начала хотелось снять не «памятник великому поэту», а историю о живом человеке — талантливом, свободном, сложном. И как я вижу, зрители это почувствовали.
Но для меня стало неожиданностью, насколько личной оказалась реакция на фильм. Я понял, что у каждого свой образ Пушкина, свое ощущение этого человека. Поэтому зрители реагировали не только на саму картину, но и на то, каким они привыкли видеть Александра Сергеевича.
При этом были отклики, которые меня особенно тронули. После показа в Лос-Анджелесе один зритель сказал: «Я ничего не знал о Пушкине, но теперь хочу прочитать его». А потом начали писать родители подростков, которые после фильма впервые сами открыли его стихи. И это, на мой взгляд, самое ценное — когда кино пробуждает интерес и желание узнать больше.
Однажды в день рождения Пушкина я пришел на Пушкинскую площадь и увидел горы цветов. И поймал себя на мысли: возможно, я тоже к этому чуть-чуть причастен.
— А для вас Пушкин открылся с какой-то новой стороны?
— Да, абсолютно. Когда работаешь над фильмом, Пушкин постепенно перестает быть для тебя просто великим поэтом из учебников. Он становится живым человеком: эмоциональным, уязвимым и при этом невероятно сильным внутренне.
Я начал гораздо глубже погружаться в его биографию, читать письма, воспоминания современников. Мы много общались с Галиной Седовой, хранителем Музея-квартиры на Мойке, и она рассказывала удивительные истории о нем. И в какой-то момент Пушкин стал для меня почти светлым другом — человеком, который, что бы ни происходило, будто может сказать: «Прорвемся».
Когда понимаешь, через что ему пришлось пройти и как при этом он сумел сохранить жизненную силу, энергию, внутренний огонь, это поражает. И самое удивительное, что этот огонь до сих пор чувствуется — спустя столько лет.
— Наверное, особенно ценны отзывы людей, чье мнение для вас по-настоящему важно. Я слышала, что после просмотра фильма Никита Сергеевич Михалков очень тепло о нем высказался. Что для вас значила его реакция?
— Если честно, я совершенно не ожидал ничего подобного. Еще за полгода до выхода фильма Никита Сергеевич посмотрел картину перед ММКФ, а потом неожиданно начал о ней говорить на фестивале. Мне передавали, что фильм его очень впечатлил. А уже позже он пришел на светскую премьеру в Михайловском. О его присутствии мне сообщили буквально в день показа.
Для меня это было очень важно, потому что Никита Сергеевич — человек, на чьих фильмах я вырос. Его картины во многом сформировали мое ощущение кино и профессии.
Помню, Никита Сергеевич говорил о том, каким авантюризмом нужно обладать, чтобы вообще подступиться к теме Пушкина. О том, насколько это сложная и опасная территория, потому что очень многие пытались говорить о Пушкине, но далеко не у всех получалось. Он рассуждал о том, как странно и даже противоречиво может выглядеть человек в гриме и костюме Пушкина в совершенно бытовых обстоятельствах. И о том, что при всей сложности темы у нас в итоге получилось трогательное кино.
— Как вам работалось с известными актерами, у которых за плечами огромный опыт? Не было ощущения, что вас могут не воспринимать всерьез?
— Нет, такого ощущения не было. Хотя определенные сложности, конечно, возникали. С Юрой мы, например, не сразу нашли общий язык. Но он прекрасный, очень открытый человек. Просто у него колоссальный опыт по сравнению со мной, и нам понадобилось время, чтобы почувствовать друг друга и выстроить общий ритм работы.
Довольно быстро у нас состоялся очень важный разговор. Я сказал: «Пожалуйста, все предложения — через меня. Я невероятно уважаю твой опыт, мне очень нравятся твои идеи, но важно, чтобы все проходило через режиссера. Иначе команда просто начнет рассыпаться». И мне кажется, именно после этого между нами появилось настоящее взаимопонимание.
Вообще, любой актер, любой творческий человек в каком-то смысле ребенок. Потому что невозможно заниматься творчеством, если ты окончательно стал взрослым. Ты все равно продолжаешь играть. И как только начинается эта совместная игра, исчезают статусы и дистанции. Есть фантазия одного человека, фантазия другого, и именно из этого рождается что-то живое.
Поэтому для меня очень важно, чтобы внутри съемочной группы была безопасная среда — пространство, где можно предлагать, ошибаться, шутить, мыслить иначе.
— То есть вы не сторонник принципа «Я режиссер, значит будет так»? Актеры тоже могут что-то привносить в роль?
— Конечно. Но для меня это всегда разговор и совместный анализ. Если актер что-то предлагает, а у тебя возникает сомнение, ты не говоришь сразу: «Нет, будет так, как я решил». Ты сначала пытаешься понять, почему человеку это важно. Потому что за любым предложением всегда стоит какая-то внутренняя логика или чувство.
И дальше начинается диалог. Человек объясняет свою мысль, а ты вдруг понимаешь: в этом действительно что-то есть. Потом предлагаешь что-то в ответ, и постепенно вы приходите к общему решению. Для меня режиссура — это не про авторитарное управление. Это скорее про умение услышать друг друга и создать что-то вместе.
— У вас есть ощущение завершенности или, наоборот, появляются мысли: «Сейчас я бы сделал иначе»?