Россия: страхи, тревоги, надежды
Во время войны сознание городского обывателя начинает метаться между официальной пропагандой и слухами.
В историографии встречается ошибочное утверждение о массовом патриотическом энтузиазме лета 1914 года. Существует даже понятие «настроение 1914 года», вместе с тем очевидно, что реакции на начавшуюся войну и всеобщую мобилизацию были неоднородны.
Современники отмечали, что даже на патриотических манифестациях в поддержку войны царила растерянность. В искренность патриотических манифестантов летом 1914 года не верил монархист, доцент Юрьевского (ныне Тартуского) университета Борис Никольский, записавший в дневнике 18 июля: «Что касается манифестаций, то к ним я равнодушен. Это всё бутафория». На Невском проспекте 20 июля 1914 года — незадолго до выхода императора на балкон Зимнего дворца для приветствия верноподданной толпы — звучали революционные песни. То была инерция рабочего движения мая — июля 1914 года, в котором некоторые современники видели начало революции. Война «откладывала революцию», но даже осенью 1914 года начальник департамента полиции Валентин Брюн-де-Сент-Ипполит выражал сомнения в искренности всеобщего энтузиазма и признавал, что опасность революционных эксцессов всё ещё сохраняется.
Эдуардовна
Клейнмихель
Косвенным признаком проникновения в так называемое «настроение 1914 года» неосознанного страха уже летом 1914 года стал поиск внутренних врагов — шпиономания. Ряд газет, вне зависимости от своей политической направленности, заводил регулярные колонки «слухи и сплетни», в которых отражались общественные фобии. Страх перед «внутренним немцем» проявился в газетах уже в первые дни войны. Наиболее обсуждаемым в светских столичных кругах был растиражированный слух об аресте и казни за шпионаж графини Марии Клейнмихель — организовавшей в своём доме аристократический салон и устраивавшей костюмированные балы для ограниченного круга знати. Жандармский генерал Александр Спиридович вспоминал, что салон Клейнмихель считали тайным логовом немецких шпионов. Говорили, что накануне войны Клейнмихель передала германскому кайзеру в коробке из-под конфет план военной мобилизации, познакомившись с которым Вильгельм II объявил России войну. Газеты сообщали, что вместе с Клейнмихель был казнён бывший градоначальник Даниил Драчевский (вероятно, поводом к слухам послужила его отставка в июле 1914 года из-за растраты денежных средств). Со ссылкой на некоего жандармского полковника, присутствовавшего на казни, рассказывали, что графиня Клейнмихель «очень храбро умирала, в то время как Драчевский дрожал от страха и молил о пощаде». Эти истории не без любопытства читала в газетах 19 июля 1914 года сама графиня, сидя на своей даче, а на следующий день во время высочайшего приёма в Зимнем дворце обратила внимание, что генерал Максимович, завидев её, «сделал такое изумлённое лицо, будто перед ним стояло привидение».
Война породила некоторую растерянность в головах российской общественности, часть которой поменяла свои недавние пацифистские позиции на милитаристские настроения. Даже в среде революционеров возобладало «оборончество». В соответствии с царским манифестом, в котором предлагалось забыть «внутренние распри» и сплотиться, общество выдало кредит доверия власти, но он был быстро израсходован. Вопреки ожиданиям усиления народного представительства, царское правительство усиливало цензуру в обществе и не спешило открывать сессию Государственной думы. В сентябре 1914 года был арестован вернувшийся из-за границы опальный публицист Владимир Бурцев — он переоценил готовность власти простить своих политических оппонентов, в результате чего был приговорён к ссылке.
Современники переставали верить официальным сообщениям и приспосабливались по-новому читать газеты. Так, в сентябре 1914 года археолог Василий Городцов учил директора Исторического музея в Москве князя Щербатова: «Читайте между строк. Если бы мы двигались вперёд, мы занимали бы города, и об этих фактах сейчас сообщалось бы. Таких сообщений нет… Писали, что немцы перешли в наступление; о прекращении этого наступления ни разу не говорилось; значит, оно продолжается, а если это так, то, по моему расчёту, немецкие передовые отряды должны быть уже недалеко от Варшавы».
Значимым рубежом в динамике политических настроений стало лето 1915 года. К тому времени в российском обществе произошло своеобразное перепроизводство военно-патриотической пропаганды, выраженной в литературных и визуальных образах: резко снизилось количество патриотического лубка и кинопродукции. Кроме того, назревание внутреннего социально-политического кризиса выражается в том, что в визуальной пропаганде на смену внешнему врагу начинает приходить враг внутренний, которого обнаруживают и среди представителей власти. Например, в 1915 году в журнальных карикатурах доля внешнего врага составляла 48,8 %, а в 1916 году она снизилась до 22,5 %. Сдвиг настроений пришёлся на лето 1915 года, что связано с образованием Прогрессивного блока и требованием создания «кабинета доверия», принятием Николаем II обязанностей Верховного главнокомандующего, последующим роспуском Думы.
На этом этапе возрастает народное доверие к общественным организациям — Земгору и военно-промышленным комитетам, а также Государственной думе. Параллельно в среде правительства растут опасения, что представители общественности развернули борьбу за власть. На одном из секретных заседаний Совета министров упоминается даже слух о том, что Земгор формирует свою собственную армию с «300 бронированными автомобилями». В правительстве происходит раскол: формируется «группа Кривошеина», которая вступает в конфронтацию с премьерминистром Иваном Горемыкиным, но Николай II поддерживает второго, распускает Думу и вскоре увольняет министров-«либералов». На фоне этого в обществе возникают «ответные» слухи о тайных планах правительства устроить на улицах провокации, чтобы жестоко их подавить и ещё больше ограничить гражданские свободы. Эту версию поддерживал даже петроградский городской голова Иван Толстой.