«Прусский шаг» для канцлера
8 сентября 1955 года, через 10 лет после окончания Второй мировой войны, в московском аэропорту Внуково приземлились два самолёта «Люфтганзы». Во главе делегации из 142 официальных лиц в СССР прилетел канцлер ФРГ Конрад Аденауэр.
В аэропорту Аденауэра и его свиту встречали руководители СССР. Реяли государственные флаги — красный с серпом, молотом и пятиконечной звездой и чёрно-красно-золотой. Прозвучали государственные гимны. Канцлер ФРГ и глава советского правительства Николай Булганин сделали краткие заявления. Чётко печатая прусский шаг, промаршировала рота почётного караула, одетая в парадные мундиры с погонами, похожими на царские.
Затем Аденауэр сел в свой чёрный «Мерседес-300» с флажком ФРГ, заблаговременно доставленный в Москву из Бонна. Канцлера и официальных лиц разместили в гостинице «Советская», лучшей на то время в столице. Вечером Аденауэр посетил своих сотрудников, проживавших в немецком поезде, где в спецвагоне провёл совещание с членами делегации.
Аденауэру и его команде нужно было для себя решить, кто же с советской стороны на самом деле является главным лицом на переговорах: Булганин или Хрущёв. Канцлер считал, что лидером был Хрущёв — первый секретарь правящей коммунистической партии. Но последнее слово при принятии решений принадлежало Булганину как главе делегации. Поэтому Аденауэр поначалу строго придерживался западного протокола, предусматривавшего, что обращаться следует прежде всего к премьер-министру, а не к главе партии.
Да и внешний облик Булганина отвечал принятому на Западе представлению, как должен выглядеть респектабельный политик. Референт Аденауэра и руководитель политического отдела МИД ФРГ Герберт фон Бланкенхорн описывал Булганина так: «Имеет внешность настоящего буржуа, определённо порядочен, умные глаза, выдающийся вперёд подбородок свидетельствует о значительной энергии». Причёсанные на пробор волосы, аккуратная бородка клинышком, добродушное выражение лица Булганина придавали ему в глазах Аденауэра черты «доброго дядюшки».
Однако пресс-атташе делегации Феликс фон Экардт полагал, что ему лучше иметь дело с полненьким живчиком Хрущёвым, на которого проще произвести впечатление и заставить его засмеяться, чем с Булганиным с его «холодными рыбьими глазами».
Аденауэр и Булганин были лично знакомы: во времена Веймарской республики в Кёльн приезжала советская делегация во главе с председателем исполкома Моссовета Булганиным. Обер-бургомистр Аденауэр и московский «обер-бургомистр» провели беседу и посетили Кёльнский собор. Об этом вскользь упомянуто в «Воспоминаниях» Аденауэра, который пишет о Булганине как о «хорошем парне», «одарённом коммунальном политике», разбирающемся в устройстве городской канализации.
В ходе переговоров Булганин часто называл Аденауэра «мой друг». Канцлер же официально обращался к Булганину «министр-президент Бульянин» (так фамилия главы советского правительства звучала в его произношении), а к первому секретарю ЦК КПСС — «геноссе Крушчов».
Толстый и лысый Хрущёв, в отличие от Булганина, казался западногерманским гостям совершенно враждебным и больше всего напоминал русского мужика. «По внешнему облику — русский крестьянин, обученный диалектике коммунизма, бесконечно энергичный в своей примитивности, в своей лёгкой вспыльчивости и темпераменте, — писал Бланкенхорн. — Аденауэр признавал в Хрущёве не государственного деятеля, а агитатора, пропагандиста и партийца». Тем не менее Хрущёва он считал симпатичнее других членов советской делегации.
Кроме подписания соглашения об установлении дипломатических отношений между ФРГ и СССР, канцлер намеревался обсудить в Москве важнейшие проблемы: объединение Германии и возвращение немецких военнопленных, осуждённых в СССР за военные преступления. Аденауэр осознавал всю сложность переговоров, когда говорил, что в «действительности у его поездки в Москву нет никаких шансов для прогресса в германском вопросе».
Инициатива установления дипломатических отношений исходила от советского руководства. Нормализация отношений с ФРГ, несмотря на её вступление в НАТО, могла принести Советскому Союзу больше выгоды, чем односторонняя ориентация на ГДР. В Бонне рассуждали примерно так же: установление дипломатических отношений с СССР укрепляло суверенитет ФРГ, но оставляло германский вопрос открытым. Чтобы снять подозрения в подготовке «нового Рапалло», канцлер в июне 1955 года отправился в США, где имел продолжительные беседы с президентом Дуайтом Эйзенхауэром и госсекретарём Джоном Фостером Даллесом, а также министрами иностранных дел Великобритании и Франции. Союзники настраивали канцлера на решительную борьбу в Москве за воссоединение Германии. Аденауэр не собирался уклоняться от борьбы, но считал, что к объединению должны привести великие державы, расколовшие страну и народ.
