Погиб поэт. Невольник чести?
В 1911 году историк Пётр Бартенев со ссылкой на княгиню Марию Воронцову опубликовал реакцию императора на гибель Лермонтова: «Государь по окончании литургии, войдя во внутренние покои дворца кушать чай со своими, громко сказал: “Получено известие, что Лермонтов убит на поединке, собаке — собачья смерть!”»
Впрочем, столкнувшись с неодобрением старшей сестры, великой княгини Марии Павловны, Николай I объявил придворным это известие в несколько иной редакции: «Господа, получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит». Надо заметить, что с творчеством потенциального «Нашего всего — 2» у государя отношения сложились стабильно негативные: после «Смерти поэта» он распорядился отправить к автору доктора для обследования на предмет умопомешательства, а «Герой нашего времени» увлёк его ровно до того момента, когда император осознал, что тем самым героем назначен быть не скромный «слуга царю, отец солдатам» Максим Максимыч, а сущее недоразумение в офицерском мундире.
Непримерный офицер
Пожалуй, главным недостатком погибшего у подножия Машука поручика было то, что он и сам был таким недоразумением. За неполных семь лет службы в офицерских чинах сменить четыре полка, кавалерию на пехоту (ну, разумеется, не по собственному желанию, а по грехам его! ну и что?), гвардию на армейщину… В боях мог бы бывать почаще, на водах — пореже. Что с того, что поэт? Быть можно дельным офицером и думать о подборе рифм, знаете ли… Вот взять полковника Марина, чьи песни распевала вся армия! Золотая шпага за Аустерлиц, один из ближайших соратников Багратиона в героическом 1812-м. Не говоря уже о генерале Давыдове: «Я люблю кровавый бой, // Я рождён для службы царской…» Прелесть, а не умонастроение, и стихи хорошие.
Зеленеют склонов кручи,
Уходя под облака.
Как посмели вы, поручик,
Не доехать до полка?
Александр Городницкий, «Памятник в Пятигорске»
Непосредственное начальство поручика, видевшее его в деле, отношение государя разделяло лишь отчасти. Были, разумеется, те, кто его порицал. Например, барон Лев Россильон, старший офицер Генерального штаба в Чеченском отряде генерала Галафеева, не одобрял внешнего вида («носил красную канаусовую рубашку, которая, кажется, никогда не стиралась») и внутреннего содержания («нигде не мог усидеть, вечно рвался куда-то и ничего не доводил до конца») молодого офицера. А вот сам Аполлон Галафеев поручика ценил за храбрость: «… Офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отличным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы». Да и командующий Кавказской линией Павел Христофорович Граббе его отмечал и с горечью писал после той злосчастной дуэли: «Несчастная судьба нас, русских. Только явится между нами человек с талантом — десять пошляков преследуют его до смерти».
Неудобный человек
Талант у Лермонтова был. Такой, что многое можно простить. Однако, даже по мнению друзей человеком он был, мягко говоря, тяжёлым... Высоко ценивший его как литератора критик и публицист Иван Панаев отмечал: «У него была страсть отыскивать в каждом своём знакомом какуюнибудь комическую сторону, какую-нибудь слабость, — и, отыскав её, он упорно и постоянно преследовал того человека, подтрунивал над ним и выводил его из терпения. Когда он достигал этого, он был очень доволен». Добрый приятель князь Васильчиков, один из секундантов на дуэли, через много лет после тех событий вспоминал: «В Лермонтове (мы говорим о нём как о частном лице) было два человека: один добродушный для небольшого кружка ближайших своих друзей и для тех немногих лиц, к которым он имел особенное уважение, другой — заносчивый и задорный для всех прочих его знакомых». Служивший в это время на Кавказе декабрист Николай Лорер в своих мемуарах и вовсе назвал его «желчным и наскучившим жизнью