Мао Цзэдун
1
Как бы ни относились современные исследователи к основному — вождистскому — роду деятельности Мао, почти все сходятся на том, что из всех людей его профессии он был крупнейшим поэтом — собственно, единственным, кого можно так назвать, не кривя душой. Вряд ли кому-то придёт в голову серьёзно анализировать стихи Сталина или Андропова, а вот Мао, считают многие, был поэтом par excellence, то есть и в своём толковании марксизма, и в экономике, и даже в массовых репрессиях демонстрировал прежде всего темперамент лирика. Если вы в этот момент усмехнулись, то зря. С тех пор как один украинский артист реабилитировал творческую интеллигенцию, доказав, что именно её представители склонны к нестандартным решениям и героическим поступкам, — руководителей стали оценивать прежде всего по эстетическим критериям. Более того: руководство страной в последние годы всё чаще рассматривают как творческую деятельность, ибо для экономики, военного дела и дипломатии существуют профессионалы и от первого лица требуется им не мешать, — а вот для создания имиджа страны, для выстраивания стиля, для места в истории требуется в первую очередь художественный талант. Лидера оценивают прежде всего не по масштабам валового продукта и не по количеству выигранных войн, а по тому впечатлению, которое он произвёл. Как заметил Игорь Губерман: «Сегодня я далёк от осуждений промчавшейся по веку бури грозной: эпоха грандиозных заблуждений останется эпохой грандиозной». Чем дальше от нас Мао, чем меньше живых свидетелей «большого скачка», чем меньше уцелевших жертв Культурной революции — тем больше внимания уделяется стилю, имиджу, культурным артефактам, вообще духу времени.
Цитатники Мао поныне остаются самыми тиражными книгами Китая. И вот одна из удивительных особенностей европейской — и вообще западной — рецепции китайских реалий: эта цивилизация в целом настолько отлична от западной, это настолько другая планета, что внутренние различия китайских эпох и лидеров для постороннего взгляда не столь заметны. Последовательность и сегодня остаётся одной из главных китайских добродетелей. У меня есть курс «Художники во власти», где я рассказываю как раз о творчестве первых лиц государства: об актёре Рейгане, оперном реформаторе Людвиге Баварском и его советнике Вагнере, о литературном критике Троцком (и Ленине, кстати) и так далее. Так вот один из моих китайских студентов в своём реферате о Мао — я буду его цитировать и дальше, не называя имени студента по его личной просьбе, — пишет дословно следующее: «В отличие от большинства лидеров последних пяти веков, Председатель Мао создал государство, пережившее его и в главных чертах предопределённое им. Это связано с его последовательностью, органической цельностью и единством: поистине его недостатки были продолжением его достоинств. В отличие от Сталина, в чьём правлении черты европейского просвещения сочетались с азиатской деспотией, Председатель Мао в своих ошибках и достижениях был явлением органически китайским, и потому созданная им система, претерпевая необходимые изменения, в сущностных своих чертах сохранилась и развивается». По-моему, это тоже сказано в высшей степени поэтично.
2
Биография Мао (1893–1976) вроде бы хорошо известна — и сравнительно недавно в России вышло его чрезвычайно добротное жизнеописание в серии «ЖЗЛ» работы Александра Панцова, — а вместе с тем он фигура загадочная: именно потому, что, как выясняется сейчас, он был прежде всего поэтом, в том числе при формулировании государственных задач и лозунгов. Иное дело, что это поэзия, скажем так, своеобразная, довольно кровавая, с большими человеческими жертвами, — но писал же Хармс, что, если настоящее стихотворение бросить в окно, стекло должно разбиваться.
И почти все, кто серьёзно разбирается в китайской поэзии (а таких людей мало, поскольку предмет сложен и требует основательного изучения), сходятся на том, что в поэзии Мао был не дилетантом вроде Сталина, не автором остроумных посланий на случай вроде Андропова, а новатором, мастером ёмкой метафоры, искателем новых форм. Кто-нибудь цинично пошутит, что он и в политике был искателем новых форм, — кто ещё додумался бы до хунвейбинов, этой молодой гвардии, открывающей огонь по штабам? Кто ещё выдумал бы эти публичные расправы, оплевания, стояния престарелой профессуры на коленях в бумажных колпаках? Кто придумал бы саму эстетику дацзыбао — разоблачительных листовок, наклеиваемых на двери гнилых интеллигентов, а иногда и на самих интеллигентов?
А помните знаменитый заплыв 1966 года, когда председатель доказал свою физическую мощь? Поистине, советский анекдот про великого китайского вождя Сунь-в-Чай Вынь Су-Хим попадал в самую точку.
Кстати, об этом знаменитом заплыве: он был далеко не первым (напротив — последним), по одним сведениям — шестнадцатым, по другим — сорок восьмым. Мао пересекал любимую реку ещё в юности, а в 1956 году предпринял легендарное плавание по трём главным рекам Китая — Янцзы, Хуанхэ и Жемчужной (опять-таки главными их делает частотность упоминаний в фольклоре, внимание к которому — характерная черта поэта). Финальный заплыв немедленно был мифологизирован — Мао якобы проплыл 14 километров за полтора часа и ничуть не утомился! Американцы педантично подсчитали, что для такого результата ему понадобилось бы плыть со скоростью пять метров в секунду, что как минимум вдвое превышает нынешний мировой рекорд в плавании на спине.
Сама идея заплыва — очень поэтическая: Антей набирался сил от матери-земли, а председатель Мао черпал силы в реке Янцзы, на берегах которой вырос (у Мандаринового острова, как раз где теперь статуя и институт литературного творчества председателя). Именно заплыву (другому, в начале пятидесятых) он посвятил одно из самых пронзительных своих лирических стихотворений, приводимое тут в переводе Алексея Суркова:
Недавно я воду черпал в Чанша
И рыбу в Учане ел не спеша.
Недавно Янцзы переплыл, что вдали
Простёрлась на многие тысячи ли.
И небо простёр надо мной Хубэй.
Хоть ветер дует и волны пошли,
Сень сада на суше меня не влечёт…
Конфуций сказал:
Всё в мире течёт,
Как струи реки этой вечной текли.
Мачта качается влево и вправо,
Черепаха-гора и гора Змея
Неподвижны и величавы.
И такая картина представилась вдруг:
Мост построим и свяжем с Севером Юг.
Ток Янцзы остановим плотиной могучей,
Не пропустим ушаньские с ливнями тучи.
Меж горами раскинется озеро вширь.
И богиня гор удивится:
Как меняется мир!
Считается, что стихотворение переведено плохо, официозно, по-секретарски. В России сейчас большая мода на произведения и образ Мао, а потому сама Наталья Азарова — между прочим, доктор филологических наук, руководитель Центра лингвистических исследований мировой поэзии при Институте языкознания РАН, — ещё в 2017 году опубликовала в «Новом мире» фундаментальную статью о том, как следует переводить поэзию Мао. Пересказывать — только портить, поэтому процитируем напрямую: «Новаторство Мао не только в смелых образах, но и в том, как он работает с традицией: он парадоксально сочетает классическую форму и разговорный язык, сталкивает современный синтаксис и грамматические формы древнего языка. Для того чтобы писать в жанре цы в ХХ веке, используя центоны с большим количеством интертекстуальных клише из старой поэзии, нужно было быть формалистом очень высокого класса, в какой-то степени крайним формалистом