Гектор Манро (Саки)
1.
Одной из самых известных жертв Первой мировой стал Гектор Хью Манро, наиболее известный под псевдонимом Саки (что означает на фарси «виночерпий»). Тогда масштаб потери оценили немногие, но за ХХ век читатели успели понять, что значил для мировой прозы этот вечно скитавшийся британец (рождённый в Бирме, работавший корреспондентом на Балканах, в Варшаве, около трёх лет в Петербурге, отлично говоривший по-русски, подолгу живший в Париже и погибший в битве при Сомме от пули снайпера по идиотской случайности — его приятель в окопе закурил сигарету, и последние слова Манро были как раз требованием затушить чёртов окурок). Из рассказов Саки выросли шедевры эксцентричного британца Роальда Даля, он сильно повлиял на Ивлина Во, ему приписывают воздействие на Вудхауса, Агату Кристи, а уж в мрачном детском цикле Лемони Сникета (Даниэля Хендлера) «Тридцать три несчастья» следы его манеры и мировоззрения видны невооружённым глазом. За свои неполных 46 лет (1870–1916) он успел весьма много: написал первую британскую общедоступную историю России — «Становление Российской империи», многим открывшую загадочную евразийскую страну; опубликовал несколько сотен корреспонденций, в числе которых был знаменитый очерк о 9 января — «Чёрный день России»; сочинял пьесы, а неизвестные и забытые рассказы продолжают обнаруживать в периодике до сих пор; вёл бурную личную жизнь, о которой ходят тёмные слухи (ему усердно приписывают гомосексуализм, но в Британии признаться в таком было в начале века немыслимо — это считалось уголовным преступлением, процесс Уайльда был у всех на памяти). Саки был основоположником британского чёрного юмора, выросшего из традиционного местного абсурда — широко представленного в творчестве Льюиса Кэрролла и Эдварда Лира. Чем ещё было утешаться в застывшее время королевы Виктории, которое, казалось, не кончится никогда? Британия тогда активно осваивала самую мрачную готику — и одновременно самую дерзкую и кощунственную сатиру; у Саки присутствуют оба мотива. Он во многом совпадал с великими современниками: интересовался феноменом Маугли, как Киплинг («Габриэль-Эрнест», где мальчик, живущий среди волков, оказывается оборотнем); описывал дерзкие опыты по превращению животных в людей, как Уэллс («Тобермори»); сочинял язвительные рассказы о своём пребывании в России, как Моэм («Реджинальд в России») — отличался он от них, пожалуй, двумя принципиальными вещами. Во-первых, юмор его гораздо более циничен, и порой непонятно, шутит он или в самом деле жестоко провоцирует читателя; во-вторых, под этим чёрным юмором всегда скрывается такая пронзительная детская тоска, особенно в рассказах о детях и их вынужденной жестокости, — что как-то и злиться на него невозможно: сразу понятно, сколько он всякого хлебнул.
2.
Его мать погибла, когда ему было два года. Она была женой генерального инспектора Индийской имперской полиции — должность весьма высокая, — поехала навестить родных на родину, в Англию, и там на неё напала корова. У неё случился выкидыш, и скоро она умерла 29 лет от роду. История, странно и страшно похожая на завязку «Человека-слона», только мать Джозефа Меррика испугал бешеный слон. У неё осталось трое детей — Гектор был младшим, у него была старшая сестра Этель Мэри и брат Чарльз Артур. Отец отослал их в Англию, к бабушке и тёткам со стороны отца, старым девам, которых Саки в одном из рассказов назвал «страшно ограниченными, но упорными». Этих тёток Гектор ненавидел и в рассказах изощрённо мстил им. Наиболее точным описанием тётки считается прелестный рассказ «Кладовка» — главный герой, Николас, явный автопортрет самого Гектора, слишком развитого для своих лет мальчика с богатым воображением, «не лишённого некоторой вредности», как впоследствии характеризовал своих героев Роальд Даль. В рассказе Николас наказан — он отказался пить молоко под предлогом наличия в чашке лягушки, которую сам же он туда и посадил; в результате его не взяли на пляж и оставили дома, строго-настрого запретив выходить в сад, где как раз поспел крыжовник. Тётка караулит в саду, чтобы Николас не нарушил запрета, а Николас нашёл чудесный толстый ключ и отпер им чудесную таинственную дверь, за которой оказалась кладовка. Кладовка полна ненужных и потому волшебных вещей — больше всего его пленяет китайский экран с изображением охоты; Николас сидит в кладовке и импровизирует всякие истории, а тётка не может его доискаться в саду. Тут она — частая у Манро ситуация — сваливается в глубокий резервуар для дождевой воды; воды там нет, но самостоятельно выбраться она не может — края скользкие! Она истерически зовёт племянника, а племянник торжествующе отвечает: «Но мне нельзя в сад!»
— Но я тебе разрешаю! — визжит тётка.
— Откуда я знаю, что вы тётя, а не дьявол? — холодно спрашивает Николас. — Ведь дьявол — отец всякой лжи!
В конце концов тётю извлекает из резервуара кухарка, прибежавшая на её вопли, а Николас в очередной раз лишён клубничного варенья, но он утешен, во-первых, тем, что на пляже из-за прилива никому не удалось толком поиграть, а во-вторых, у него есть прекрасная тема для размышлений — «Вполне возможно, думал он, что охотнику удастся спастись вместе с собаками, пока волки будут пировать над убитым оленем».
Вообще рассказы Саки о детях — едва ли не самая трогательная и обаятельная часть его наследия, и рассказы эти далеко не всегда так невинны, как «Кладовка». Самый известный, пожалуй, его рассказ, многократно экранизированный, — «Средни Ваштар», одновременно похожий на сказки Киплинга и баллады Стивенсона. Опять мальчик, опять развитый не по годам и наделённый болезненным воображением; зовут его Конрадин. Он растёт болезненным и слабым — ему предрекают, что он не доживёт и до пятнадцати. Его опекунша — тётка по фамилии Де Ропп. Любимое прибежище Конрадина — полуразрушенный сарай в углу усадьбы; там живёт уданская курочка и довольно крупный хорёк, которого за горсть мелочи (старательно собранной Конрадином) принёс в клетке сын мясника. Курочку Конрадин страстно любит и отдаёт ей всю свою нежность, а хорька страшно боится и обожествляет. «Каждый четверг тихий полутёмный сарайчик становился местом проведения сложной, тщательно продуманной церемонии поклонения Средни Ваштару, Великому Хорьку. Красные цветы летом и малиновые ягоды зимой устилали тогда пол святилища — цвет должен был символизировать кровожадность характера божества, что, по мнению Конрадина, следовало особенно подчеркнуть, поскольку религия Женщины, несколько он знал, проповедовала нечто совершенно противоположное». (Почему он назвал его Средним Ваштаром — Саки не объясняет: должно быть, русское слово кажется ему таинственным заклинанием, а «Ваштар» — индийская или арабская стилизация). Однажды миссис Де Ропп приказала забрать и продать курочку: ей показалось, что Конрадин проводит в сарайчике слишком много времени. Потеряв единственного друга, Конрадин и словом не выдал своего отчаяния. «Однако что-то в его побелевшем напряжённом лице, заставило её на мгновение содрогнуться, и поэтому за чаем на столе появился ароматный гренок, — деликатес, в котором мальчику обычно отказывали на том основании, что он ему вреден; а также потому, что его приготовление “чересчур хлопотно” — страшный грех, с точки зрения женщины среднего класса.