«Будет спор о власти и о праве»
Вступление России в Первую мировую войну разделило интеллигенцию на её адептов, готовых вооружённым путём отстаивать национальные интересы страны, и пацифистов, считавших, что в борьбе враждующих сторон не может быть победителей, а всякая военная победа есть лишь оптический обман.
Наиболее полно и ярко пацифизм творческого сообщества был выражен Максимилианом Волошиным: «Как европеец, несущий в себе сознание единства и неразделимости христианской культуры, я не могу принять участие в братоубийственной войне, — писал он в 1914 году военному министру Владимиру Сухомлинову. — Как художник, работа которого есть созидание форм, я не могу принять участие в деле разрушения форм — и в том числе самой совершенной — храма человеческого тела. Как поэт, я не имею права поднимать меч, раз мне дано Слово, и принимать участие в раздоре, раз мой долг — понимание». В своём отношении к «Великой Брани» Волошин был бескомпромиссен: «Не знать, не слышать и не видеть… // Застыть как соль… уйти в снега… // Дозволь не разлюбить врага // И брата не возненавидеть!»
Антивоенный протест Волошина поддерживали многие мастера культуры, прежде всего последователи учения Льва Толстого, который ещё на заре XX века в работе «Патриотизм и правительство» говорил о необходимости отказываться «поддерживать проповедников, которые проповедуют войну». В 1914 году его единомышленники выступили с коллективным воззванием против Первой мировой войны, получившим широкий общественный резонанс не только в России, но и в мире.
Он занесён — сей жезл железный —
Над нашей головой. И мы
Летим, летим над грозной бездной
Среди сгущающейся тьмы.
Александр Блок,
3 декабря 1914 года
Активные антивоенные выступления подпитывались пассивным неприятием войны. Так, Борис Пастернак советовал всем «закрыть глаза на войну, чтобы избавиться от “дурного сна”», а Марина Цветаева в самый разгар русско-немецких боёв 1914 года признавалась: «Германия — моя любовь! // Ну, как же я тебя отвергну, // Мой столь гонимый Vaterland, // Где всё еще по Кёнигсбергу // Проходит узколицый Кант…» В подобном ключе рассуждал и Юрий Анненков: «Я помню, какое унизительное впечатление произвёл на меня разгром германского посольства в Петербурге и каким нелепым показалось мне переименование Санкт-Петербурга в “Петроград”, в день объявления войны, в 1914 г.». Резко негативно к войне и к переименованию Санкт-Петербурга отнеслись Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, а также братья Иван и Юлий Бунины, говорившие: «Ну, конец нам! Война России за Сербию, а затем революция в России… Конец всей нашей прежней жизни!»
Подобные мрачные чувства в 1914 году переживала отнюдь не вся интеллигенция, и, как отмечал тот же Анненков, с началом войны «в литературно-художественной среде произошёл распад. Большинство приняло оборонческую точку зрения. Леонид Андреев основал и редактировал патриотический журнал “Отечество”. Горький написал Андрееву негодующее письмо, и их многолетняя дружба дала незалечимую трещину…»
Та часть интеллигенции, что примыкала к русскому национальному движению, увидела в войне возможность расширения культурного пространства России и претворения в жизнь давней мечты о создании огромной славяно-православной империи со столицей не только в Петербурге, но и в Константинополе.