Аркадий Арканов
1.
Арканов был человек грустный, и это придавало его публичному образу (не только эстрадному, потому что выступлениями эта публичность не ограничивалась) особое очарование, загадочность. Он был человек знаменитый, удачливый и состоявшийся — по всем советским, да и постсоветским критериям: писатель со множеством публикаций и выступлений, спортсмен и спортивный обозреватель, светский персонаж (особенно начиная с девяностых), ставящийся драматург, всегда в отличной физической форме, три брака (после разводов сохранял с жёнами ровные отношения, что редкость), взгляды умеренно-либеральные, никакой советской карьеры, так что и репутационно всё в порядке. И вместе с тем — ясно было, что как раз репутация совсем не соответствует его реальным талантам и заслугам: клеймо сатирика и юмориста сопровождало его всю жизнь, хотя ничего юмористического он после пятидесяти не писал, а сатира у него была не газетная, скорее абсурдистская, в духе любимых им Мрожека и Ионеско. С драматургией он тоже завязал сравнительно рано, когда распался их тандем с Гориным: они некоторое время сочиняли вместе, потом каждый пошёл своим путём, и Горин стал одним из ведущих драматургов позднего СССР, а Арканов, далеко не полностью реализовавшись, от театра отошёл. Главный свой жанр он называл «ненаучная фантастика» — и в этом жанре написал десятка два шедевров, замеченных очень немногими, именно в силу их странности. Это был такой литературный джаз — выходит на ресторанную эстраду знаменитый лабух и вместо ожидаемого хита вдруг играет что-то для одного себя или, глядя на единственную посетительницу в углу, только для неё, и потом они уходят оба, но уходят обязательно врозь. Что сказать-то хотел?
Мало кто обратил внимание на то, что в крамольном бесцензурном альманахе «Метрополь» (где поучаствовал весь цвет тогдашней литературы поколения 40+ и все, словно сговорившись, дали туда отнюдь не лучшие вещи, словно не веря в собственную затею) Арканов поучаствовал — и как-то его даже не особенно громили за это: кого-то исключали из Союза писателей (Липкин и Лиснянская демонстративно вышли сами), у кого-то, как у Искандера, рассыпали книжку и на два года остановили все публикации, а кому-то вообще ничего не было, так, пожурили. Видимо, Арканова и в качестве диссидента не очень воспринимали всерьёз. А между тем он как раз дал туда два лучших рассказа — те, что вполне могли пробраться и в советскую печать, но вряд ли привлекли бы внимание. Слишком странно для фантастики, слишком зло для юмора, слишком печально для сатиры, ну и в целом, знаете, как-то асоциально, как-то всё это несерьёзно... У меня такое чувство, что в российской литературе Арканов был очень одинок, проскользнул тенью. И несмотря на всю внешнюю удачливость, был так же печален, как и его браки: внешне счастливые, внутренне глубоко трагические. Он мне как-то сказал, что никогда не был уверен во взаимности, то есть и в самые счастливые минуты сомневался — тот ли он, кого любят, за того ли его принимают вообще... Но другие женщины — всегда точно знающие, чего хотят, — его по определению привлечь не могли. Поэтому он довольствовался редкими мгновениями счастья с теми, кто большую часть жизни как-то печально смотрит мимо вас, понимая, что и вы не тот, и тех на самом деле не бывает. Зато временами, именно минутами, с ними бывает так хорошо, как никогда не бывает с другими.
Он прожил 82 — как Лев Толстой, и всё равно было ощущение, что ушёл молодым. Старость не коснулась его совершенно, и не потому, что он так и не созрел (встречал я и такие мнения), нет: он как-то не нажил цинизма. И каждая новая вещь представлялась ему главной, потому что и к серьёзной, настоящей прозе он приступил после пятидесяти, а до того всё были безделки. Он любил, конечно, эти ранние рассказы — больше других «Кафе “Аттракцион”», «В этом мире много миров» и «Девочка выздоровела», а впрочем, и «Экскурсию на синее озеро», и «Вам телеграмма», и те самые «Синие сумерки». Но настоящая проза была — роман «Рукописи не возвращаются» с продолжением «Ягнёнок в пасти осетра». Это он ставил выше всего написанного, хотя и признавался, что две части не слились в одну, а замах-то был не меньший, чем на большую мистико-сатирическую эпопею в традиции «Мастера и Маргариты». На «Мастера» этот роман-двойчатка, конечно, не равнялся, но в одном ряду с «Альтистом Даниловым» или с «Потерянным домом» Житинского, а то и с «Отягощёнными злом» Стругацких рассматриваться мог вполне. Было тогда, на переломе восьмидесятых, накануне перестройки, несколько мистических романов, объясняющих и готовящих масштабные перемены, но перемены обернулись совсем не тем, что обещали, и вместо скачка вверх случился масштабный провал вниз, в эзотерику и хтонь, мамлеевщину и балабановщину (цивилизованным вариантом этих крайностей в девяностые стали Пелевин и Сорокин, но до прозы семидесятых, до маканинского «Предтечи» и марьинорощинских сказок Орлова они, конечно, недотягивали — прежде всего по масштабу проблем и серьёзности их постановки).
Или вдруг ему хотелось написать настоящий психологический роман с бурной и страстной любовной линией, и сделать это на отлично ему известном шахматном материале — он ведь дружил с Талем и вообще понимал в шахматах, в юности играл за сборную Москвы, участвовал в писательских турнирах... Он и здесь достиг меньшего, нежели обещал, и это как-то входило в его стратегию — всегда подавать блестящие надежды, а потом сознательно воздерживаться от платы по собственным векселям. И вот ему захотелось написать книгу о любви Михаила Таля и Салли Ландау, которые раз навсегда полюбили друг друга, бесконечно ссорились, сходились, расходились — и так никогда и не сумели избавиться от этой подлинно наркотической зависимости. Арканова, кстати, вообще зависимости интересовали — и как врача по первому образованию, и как писателя-психолога: он интересовался азартными играми и лудоманией, сам много играл на скачках (не ради выигрышей, а ради погружения в экзотическую, неотразимо прекрасную среду московского ипподрома, где в семидесятые можно было застать и артистов, и композиторов-песенников, и подпольных миллионеров: грандиозная была субкультура, я любил туда заходить — не ради игры, конечно, а ради экзотики, это ведь был один из оазисов несоветского в щелястой, сквозистой позднесоветской реальности). И вот в любви Таля и Салли ему увиделась классическая аддикция, полная неспособность жить вместе — на фоне такой же невозможности избавиться друг от друга; и появилась книга «История одной любви» — как бы воспоминания Салли, записанные им, а на деле его собственные воспоминания о них обоих, а глядя ещё глубже — документальный роман о двух гениях, гении шахмат и гении отношений, может быть, и секса, но думаю, что не только в сексе было дело. Случались женщины в шестидесятых — тип Марианны Вертинской из «Заставы Ильича», — подлинно роковые, которых нельзя удовлетворить ничем, которые в самом счастливом, в самом дружном застолье вдруг кричат: «Ничего этого скоро не будет!» — и в отчаянии убегают неизвестно куда. Она даже не была особенной красавицей, но она была больше чем красавицей, лучше, чем просто модель: она была как бы привет из другой реальности, а ему, гению шахмат, туда непременно надо было попасть, потому что он чувствовал за плоской реальностью другой мир с его законами. И Арканов написал про них, возможно, лучшую свою книгу — потому что сам эту другую реальность всё время чувствовал, и именно прорастание её сквозь плоский видимый мир составляло главный его писательский интерес.