Александр Кабаков
1.
Литературная слава пришла к журналисту и фантасту Александру Кабакову поздно даже по советским меркам — в год публикации «Невозвращенца» ему исполнилось 45. «Невозвращенец» так и остался его самой известной книгой — не только потому, что Кабаков открыл жанр советской антиутопии, и даже не только по причине высочайшей точности авторского прогноза (вольная экранизация повести была показана по Ленинградскому телевидению 19 августа 1991 года, в день путча, и финал ничем не отличался от кадров хроники): просто всё происходившее в 1985–1991 годах врезалось в читательскую память благодаря абсолютной внезапности происходящего. А дальше события замелькали чересчур быстро и перестали запоминаться — всё слилось в серо-красно-коричневую массу.
«Невозвращенец» позволяет ответить на некоторые принципиальные вопросы о природе бестселлера — именно потому, что сама повесть не обладает особыми литературными достоинствами: в отличие от других текстов в распространённом жанре «единственного шедевра» — «Москвы — Петушков» или «Алисы в стране чудес», — она написана не лучше и не хуже других кабаковских вещей. Но чтобы стать бестселлером и вехой, знаком эпохи, книга должна обладать двумя необходимыми и достаточными свойствами: во-первых, она должна идти поперёк главного вектора времени, то есть взламывать лёд некоего умолчания. Во-вторых, она должна проговаривать вслух то, о чём большинство подспудно догадывается, но не решается заговорить. Отсюда понятно, что рождению бестселлера благоприятствует не всякая эпоха, а именно такая, когда мыслящая прослойка (собственно, и обеспечивающая успех книги) уже догадалась, что всё пошло не туда, но говорить об этом ещё опасно или не принято. Таков феномен «Горя от ума»: Грибоедов не открыл ничего принципиально нового, все и так видели, что на свете блаженствуют Молчалины и Скалозубы, а Чацкие «бегут, не оглянутся». Но выразить это с должной силой и безнадёжностью, с полным отсутствием иллюзий, что для 1824 года уже подвиг, — смог один Грибоедов. Для создания такой книги надо именно лично пережить крах иллюзий — причём до того, как это сделают все, то есть надо обладать именно желчным характером и вдобавок чутко угадывать тончайшие движения воздуха. Кабаков, родившийся в 1943 году, в 1968-м успел всё понять — и потому не обольщался насчёт перестройки, как и его ближайший старший друг, литературный учитель Аксёнов.
Кабаков в «Невозвращенце» ясно дал понять: пришла не свобода, а распад, полный упадок, на поверхность вырвались подпочвенные воды, а отнюдь не кастальские ключи. Как писала ещё в 1970 году Нонна Слепакова, в Ленинграде всегда трезвей, без московских восторгов, оценивали общественные перемены:
И в долгожданный миг свободы
Доселе скрытое дерьмо,
Вдруг поощрённое, — само
Всплывает пред лице природы,
Наверх! Из грязи, да в князья!
Что говорить — могучи воды,
Да только воду пить нельзя.
Вот это и описано в «Невозвращенце»: вместо освобождения — энтропия, полный крах тех немногих завоеваний культуры, которые скрепя сердце разрешила советская власть в годы своего геронтократического дряхления. Народ начал не то чтобы отъедаться, — какое там, — но подумывать и почитывать; надстройка несколько обнаглела и расшатала базис, государство рухнуло, пошёл период национального самоутверждения обломков империи, а попутно сезон «большого хапка», то есть массового грабежа. Вместо освобождения и расцвета настало время беззастенчивого триумфа разнообразных цеховиков, с одной стороны, и пещерных типов, с другой. Всё, что в семидесятые считалось неприличным, — хапужничество и национализм, а также самые архаические суеверия вплоть до язычества, — стало бешено самоутверждаться; поскольку это сопровождалось свободой прессы, либеральная пресса всё это поддерживала, а скепсис считался ретроградством. Кабаков предсказал череду кавказских кризисов задолго до 1995 года, но предсказал он и самое печальное: все либеральные реформы используются в России исключительно для компрометации самого понятия «реформа». Их делают так — и такие, — чтобы через 5–10 лет можно было злорадно спросить: попробовали? убедились? пожалте в стойло. Как предупреждала мудрая Гиппиус: «И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой, народ, не понимающий святынь». А где ж ему было взять понимание святынь, если навязывались ему эти святыни исключительно в государственной трактовке и в объёме церковно-приходской школы, а богословие считалось ересью, и даже для религиозно-философских собраний требовалось официальное разрешение?
И вот тогда, после очередной компрометации свобод, на поверхность выходят затаившиеся было опричники, всё те же государевы люди, слово и дело, Третье отделение, Тайная канцелярия, ВЧК-КГБ-ФСБ, главное орудие любой контрреволюции, та самая реакция, про которую Дмитрий Мережковский сказал лучше всех: «У других народов реакция есть явление вторичное, производное; у нас первичное, производящее: не убыль, а прибыль, не минус, а плюс — хотя, конечно, ужасный и отвратительный плюс. Кажется иногда, что эта первичная реакция есть prima materia, первозданное вещество России; что сердце наших сердец, мозг наших костей — этот разлагающий радий; что Россия значит реакция, реакция значит Россия. Если у других народов некоторая степень революционного жара — нормальная температура крови 37 градусов, то у нас, как у рыб и земноводных, температура ниже нормальной: Россия в революции — такая же биологическая нелепость, как лягушка или рыба в горячечном жару, с температурой в 40 градусов. Кажется иногда, что в России нет вовсе революции, а есть только бунт — январский, декабрьский, чугуевский, холерный, пугачёвский, разинский — вечный бунт вечных рабов».
Живой и наглядной иллюстрацией этого тезиса был «Невозвращенец» — описание вечного бунта вечных рабов, лягушки в горячечном жару. Гениальное предвидение автора позволило ему всё это описать в мае 1988 года (а опубликовать год спустя — в июне 1989-го).
Кабаков первым застолбил метасюжет русской антиутопии: сначала интеллигенция и талантливый бизнес расшатывают «скрепы» дряблой диктатуры, потом происходит пир криминального и алкогольного беспредела, а воспользовавшись народной усталостью от него, легализуется гэбэшная диктатура, выдающая себя за «последний крюк». Диктатура эта — столь далеко заглядывали немногие, но Кабаков на это намекает в своём вместительном «Невозвращенце», — с неизбежностью развязывает войну, потому что ничего другого не умеет. То, что в пределе всей перестройки будет гражданская война, понимали все; в реальности она оказалась отсрочена и тесно увязана с войной внешней — но не так уж неправ был один из идеологов Кремля, откровенно и цинично признавшись, что Россия вынесла в Украину свою гражданскую войну. Да она и есть гражданская, если считать Украину частью России, какой она и была с 1648 по 1991 год. Эта война оказалась отсрочена, потому что сначала все погрузились в радостное расхищение социалистической собственности, потом — в незадачливую и поверхностную вестернизацию, а потом погрузились в путинскую летаргию. Но началось пробуждение, а отвлекать от него чекисты умеют только внешней войной. И в результате сегодня Россия оказалась на пороге тех самых событий, которые описаны в «Невозвращенце». Он читается с новой болью, новым желчным смехом и новой радостью за авторскую интуицию — иначе как гениальной её не назовёшь.