Afternoon Seasons of lifeРепортаж
Возвращение
Как случай превращается в судьбу? Как в судьбе проступает промысел? Когда рассказ можно считать законченным? Историю про три свои встречи с Соловками и про встречу-прощание с монахиней Никоной я не раз пересказывала близким, но все никак не могла записать. И наконец решилась.
В 1993 году я оказалась на журналистской студенческой практике в Архангельске. Поехала туда за компанию с подружками, они учились на дневном, а я на вечернем. И, вообще-то, практика не была для меня обязательной, но на журфаке тогда было так привольно, что мне разрешили. Мы еще с собой прихватили подругу с филфака.
Нас поселили в пустом общежитии архангельского универа, откуда все студенты на лето разъехались по домам. Мы за пару часов перекроили неуютную комнату с кучей кроватей и шкафов, разделили пространство на условные спальни и условную столовую (генетическая привычка, в крови от родителей, которые умели любой угол коммуналок и общежитий превращать в дом).
Раздобыв кое-какой еды (в Москве-то ее особо не было в начале девяностых, а что уж говорить про Архангельск), поели и сели болтать. В этом нам равных не было. Мы говорили и говорили, пока у нас не начали заплетаться языки. Ждали, что стемнеет, и мы завалимся спать. Но когда запели птицы, мы наконец поняли, что здесь белые ночи — не темнеет. А проговорили мы часов до шести утра.
Наутро нас ждали в редакции газеты «Архангельск». Мы познакомились с зам. главного редактора и получили первые задания. Написать репортаж о прибытии в порт британского круизного лайнера с ветеранами «северных конвоев» времен Второй мировой войны, заступить на ночное дежурство на скорой помощи, рассказать про подворье Соловецкого монастыря, которое вот только снова открылось — после семидесяти лет. Нам с подружкой Ксенией досталось подворье. Я была крещеной, Ксения нет. Обе мы были абсолютно ни бум-бум в вопросах религии, но журналистские вопросы подготовили. Пришли на набережную, нырнули в полукруглые ворота, вошли во двор, поднялись на второй этаж по деревянной лестнице, и там нас встретил отец Елеазар. Очень открытый, гостеприимный (помню до сих пор треску и рис, которыми нас накормили), рассказал все, зачем пришли. И в конце спросил: «А вы на Соловках были?» — «Нет». — «Вам обязательно надо туда поехать. Я вам дам паспорт паломников». Тогда нужен был особый документ, чтобы тебе разрешили пожить и поработать (потрудиться) в монастыре. Но нам уже хотелось домой, и мы на Соловки не поехали. Сдали все тексты и по мчали в Москву.
Потом пришел сентябрь. Дождь, мокрый безлюдный двор журфака, год учебы впереди — тоска. И Ксения сказала: «А давай поедем на Соловки». В конце сентября мы туда рванули, через Архангельск. Пришли снова к отцу Елеазару — он очень обрадовался, выдал нам те самые пас порта паломников. Сели на рейсовый кораблик и за ночь добрались до Соловков. Мы входили ранним холодным утром в Никольские ворота и не знали, какие две недели испытаний и чудес нас ждут. Тогда монастырь только начинал восстанавливаться, монахов было человек двадцать. И монахи, и трудники жили в одном корпусе, в самом монастыре. Все большие соборы еще были закрыты, впереди — годы и годы реставрации, а службы шли в маленькой надвратной церкви — Благовещенской, которая сохранилась лучше остальных монастырских храмов благодаря тому, что во времена лагерей там был антирелигиозный (вот горькая ирония) музей Соловецкого общества краеведения, созданного заключенными.
Мы ходили на службы утром и вечером — не мягкие московские, а монастырские. Каждый день получали послушания: копали картошку на огородах (кто-то из поселковых вот так делал пожертвования монастырю), собирали воронику на Заяцком острове, намывали полы и помогали на кухне, прибирались в храме (это был отдых, а не работа). Каждый день после работ мы отправлялись в местный поселковый магазин и покупали там соловецкий пирог с ягодами, а потом пили с ним чай в келье-комнатке. И это было наше «гилти плежер». У нас был один выходной, воскресенье, и в этот день мы пошли пешком до Секирной горы (10 километров), к храму-маяку, объедаясь в дороге черникой — ее было просто море, стоило сойти с дороги в лес.
В конце той нашей поездки Ксения крестилась в Святом озере, в деревянном домике-купели, стоящем над водой на мостках, и я оказалась ее крестной (шутка Бога — для всех наших друзей и в семье Ксения, не я, — проводник в мир духа). Там, на Соловках, была трудница Тамара, которая попросила нас передать письмо своей по друге в Москву, тоже Тамаре. И эта Тамара, узнав, что мы не ходим ни в какой храм, позвала нас в свой — Иоанна Воина, к своему духовнику — отцу Николаю Ведерникову.