Всеволод Петров-Маслаков
Народный художник России родился в Ленинграде в 1930-м, а во время блокады остался один дома: научился выживать и тушить зажигательные бомбы, за что в 13 лет получил медаль «За оборону Ленинграда». Сейчас Всеволод Михайлович продолжает работать в своей мастерской в Доме художников на Песочной набережной.
Во время блокады Ленинграда вы — подросток! — жили один. Как это получилось?
Я сын медиков. Папа был хирургом, мама училась в Медицинском институте, и когда началась война, их обоих мобилизовали работать в военные госпитали. Родители оказались на казарменном положении: отец вообще не приходил домой, а мама только иногда. Мне было 11 лет.
И как вы справлялись?
Хотелось жить. Самой страшной была, наверное, первая бомбежка. Все грохотало. Потом уже как будто не так страшно было. Хотя, помню, мы ходили смотреть кино в морской госпиталь, где работала мама моего друга. И в это время туда прилетела бомба. Все загорелось, жуткая паника, все выскочили в сад. Немецкий летчик увидел, что все бегают, зашел на второй круг и стал скидывать бомбы прямо на людей. Да, страшно, очень страшно. Но иногда был и азарт. Один раз в соседний дом попал снаряд, мы побежали туда помогать спасать вещи, хватали их, складывали в кучу и снова бежали выносить.
В конце 1941-го норма хлеба для детей была 125 граммов. Что вы ели?
В самом начале войны отец принес костную муку для собак — я ее варил. Она, когда начинает вариться, жутко воняет. Вонь до сих пор помню. Это ж удобрение. Еще у нас было немножко дуранды — это такие плоские брикеты из жмыха подсолнечника — и шкура лошади, отец давно зачем-то купил. Когда я один дома остался, я отрезал от нее куски, опаливал, скоблил, а потом долго-долго варил. И так всю эту шкуру съел. В какой-то момент до ручки дошел уже. Помню, даже копыто лошадиное варил. А однажды у меня хлеб тетка вырвала на улице. Хватает его, он падает на землю. И она падает за ним и сжирает весь. Я стою рядом. Ногой ткнул ее раза два.